— Когда и как вы выучили русский язык? Применяете ли вы его в работе?

— Я окончил военный институт переводчиков в Монтерее, Калифорния, в 1960 году. Потом поехал в Германию, где занимался еще два года русским языком. Служил в американской военной миссии при штаб-квартире Советских войск в Германии.

— То есть у вас была возможность совершенствовать язык и общаться по-русски?

— Да-да. Позднее, когда я служил в Москве, в нашем посольстве, таких возможностей у меня стало намного меньше. Люди не говорили со мной так открыто, как в Германии.

— В какие годы вы работали в Москве?

— С 1972-го по 1974 год.

— Какую должность занимали?

— Я был помощником военного атташе.

— Ваша командировка завершилась благополучно?

— С моей точки зрения, — да. Это было совершенно другое время, совершенно другие условия, чем те, что существуют сейчас в Москве. Иное окружение... Но для меня это было полезно. Я на себе испытал, что такое тоталитарный режим. И сегодня я вижу, что у многих моих студентов в Йельском университете нет ни малейшего представления о подобном режиме.

— Можете рассказать подробней, что вы имеете в виду под режимом?

— Господствующая партия, террор, идеология, госплан. Вот основные институты такого режима. Везде слежка, люди доносили друг на друга. Всех преследовал страх, всюду царила напряженность.

Старые тенденции вновь проявляются. Например, надзор над прессой, телевидением. Нагнетается шпиономания.

— Россия и сегодня продолжает считать себя сверхдержавой. Как вы думаете, у нее остались для этого основания?

— Россия больше не может считаться супердержавой. Но ее политические лидеры и властные структуры в это не верят, они поддерживают старые иллюзии. По-моему, для РФ — это беда, потому что они (лидеры, власть) растратят все ресурсы и ухудшат репутацию страны для поддержания этой иллюзии. Это никому не нужно — ни России, ни Западу. Положение вряд ли может быстро измениться. И через 20 лет Россия останется на третьих, четвертых ролях.

— Можно сказать, один из таких людей пришел к власти. Я имею в виду российского президента Владимира Путина. Он представитель нового поколения лидеров и, так сказать, ваш коллега по профессии. Как вы относитесь к его фигуре, к его личности?

— Как бы вы относились к Германии, если бы бывший полковник гестапо стал федеральным канцлером?

— То есть ваше отношение к господину Путину отрицательное?

— Российский народ его выбрал. Если он будет вести хорошую эффективную политику — это замечательно. Но пока оснований для положительной оценки нет. Путин ведет позорную войну в Чечне, зависит от поддержки армии и ФСБ, действует вне рамок конституции, создав новое структурное деление России на семь регионов и многое другое. Он ущемляет свободу слова, что напоминает старую сталинскую политику в отношении информации.

— Существует ли опасность, что какой-нибудь гениальный русский хакер проникнет в систему государственных секретных коммуникаций США?

— Очень сомневаюсь.

— Вы считаете, система защиты настолько совершенна, что такого риска не существует?

— Многое возможно (смеется). Я не знаю, что произойдет в будущем году или даже завтра. Все же, думаю, опасность компьютерного взлома преувеличена.

— Я часто пишу о кино, Голливуде. Есть американские триллеры, где показано, как спецслужбы вторгаются в частную жизнь американцев, нарушая их privacy. Вы считаете, это чистый вымысел или все-таки — отражение реального положения?

— Чистая фикция! Это совершенно невозможно. Был даже фильм об Агентстве национальной безопасности, руководитель которого пытался взять власть в стране. Знаете, почему это невозможно? Представьте, что я, в бытность директором этого ведомства, строил бы планы захвата власти. Кто распоряжается деньгами в стране? Наш конгресс. Как я могу заполучить власть и деньги? Только через конгресс. А как конгресс формирует бюджет? Через налоги, взимаемые с людей и компаний. В Америке очень много честных людей. И именно это — основа демократической системы. Если сравнивать с Россией, то имеет смысл обратиться к периоду нэпа. Почему Сталин стал сгонять мужиков в колхозы? Да потому что так легче было собирать с них налоги. А у нас нет колхозов, у нас система частной собственности. Именно она является препятствием для диктатуры.

— Не могу не спросить вас о деле Роберта Ханссена. Почему так долго, на протяжении 15 лет, ему удавалось вести двойную игру? Почему его не могли разоблачить?

— Я не знаю... Очевидно, сказалась неэффективность ФБР в этом отношении.

— А что нужно сделать, чтобы защитить спецслужбы от подобных предательств?

— Нужно вывести контрразведку из структуры ФБР. Бюро отвечает за контрразведку и поддержание законопорядка в США. Когда две эти задачи совмещаются, страдает контрразведка, очень страдает.

— Может быть, просто нужно поднять зарплату сотрудникам, чтобы не было соблазна “продаваться” иностранной разведке?

— Это не выход (смеется).

— Анализ этого и подобных случаев показывает, что главным стимулом для предателей являются деньги, большие деньги.

— Это очень трудный вопрос. У меня нет на него однозначного ответа.

— О программе национальной противоракетной обороны. Она вызывает большую озабоченность в мире, в частности, у союзников Америки по НАТО. Я уже не говорю о России и Китае, где ее резко критикуют. Говорят, что программа подтолкнет мир к третьей мировой войне и в любом случае вызовет новый виток ядерной гонки. У вас это не вызывает беспокойства?

— Знаете, шум поднимают слабые государства. Программа противоракетной обороны вовсе не направлена на уничтожение людей. Как можно выступать против нее? Это глупость! Если российские и китайские эксперты считают эту систему технически неэффективной, почему они так о ней громко шумят? Если же допустить, что мы вкладываем огромные средства в неэффективную технологию, это нанесет вред нам, а не Китаю или России. Я думаю, такая болезненная реакция есть признак разочарования и комплекса неполноценности политических властей Москвы и Пекина.

— Понятно. Я хотел бы переключить разговор на другие вопросы. Например, как вы оцениваете историю с подводной лодкой “Гринвилл”, протаранившей японский траулер? Это дало повод к разговорам о некотором падении профессионализма американских военных, о приходе некомпетентных людей в армию и флот. О необходимости решительных перемен в оборонной сфере говорил в первые дни президентства и Джордж Буш.

— Есть проблемы. Но история с подлодкой “Гринвилл” не имеет с ними ничего общего. Она касается отношений Военно-морского флота и гражданских лиц. По-английски: advertisement, public relations. Как это по-русски?

— Отношения с общественностью.

— Да. Морской флот старается их активно развивать. И ВМС... (ищет слово)

— ...переусердствовали?

— Они уделили этому слишком много внимания. Вообще, во всех родах войск возникают какие-то проблемы. Время от времени что-то происходит, какие-то накладки, инциденты. Что еще? Отношения между президентом Клинтоном и нашими военными были немного напряженными. С обеих сторон поведение не было безупречным. При Буше, я уверен, дела пойдут лучше.

— Вы возлагаете большие надежды на администрацию Буша?

— Да. Нынешний министр обороны — очень способный человек и профессионал. Сейчас он собирает хорошую команду. Это очень обнадеживающий признак. Хотя правильно оценить изменения можно будет не раньше, чем через год.

— Вы работали в аппарате Збигнева Бжезинского, были его военным помощником. Бжезинский — поляк по происхождению. А есть ли какой-нибудь шанс занять высокий пост в администрации для американца русского происхождения?

— Вполне возможно! Это зависит от способностей и личных связей.

— Ваши слова вселяют надежду...

— У нас есть, конечно, проблемы, особенно — связанные с карьерным ростом афроамериканцев. Среди них очень видные люди, Колин Пауэлл, например, и много других... Но для них путь наверх все же труднее, чем для представителей других этносов. Раньше трудно было евреям. Но сейчас положение изменилось. Раньше очень мало евреев вступали в браки с неевреями, процентов 10—15. А сейчас более 50 процентов. То есть, так называемый mixing, ассимиляция, интеграция продолжаются. В какой-то степени это произошло и в Советском Союзе. Когда вам говорят, вот чисто русский человек, то вы наверняка найдете в нем “примеси” различных этнических групп. Чисто этническая идентификация — явление XVIII—XIX веков. Увы, она продолжает играть важную роль в отдельных регионах, например на Балканах.

— Считаете ли вы, что за последние 20 лет мир стал более безопасным?

— Намного безопаснее — на глобальном уровне. На региональном — наоборот. Третья мировая война, по-моему, сейчас почти невозможна. Но ужасные явления произошли на Балканах, в Чечне, Таджикистане. Развал Советского Союза имел очень негативные последствия. Но в планетарном масштабе, повторяю, мир стал более безопасным.