Балетная навигация XXI века открылась. На афише Международного фестиваля танца в Киеве — трогательно застенчивое лицо Бога танца — Вацлава Нижинского с чуть лукавой загадочной улыбкой раннеантичного куроса. У этого единственного в мире танцовщика современникам удавалось усмотреть ангельские крылья и бесовские рожки. Для нарциссов-артистов — это высокий пилотаж.

Планку фестиваля организаторы сулили поднять выше некуда. Все флаги балетного мира, казалось, готовы превратиться в ласточек весны священной. Ожидалось священнодействие, достойный форум земляков и инородцев, славные “звездные” имена, да что там, открытие талантов, достойных тайны славы трагической неутоленной души Нижинского.

Кто, как не он, его Петрушка и граф Альберт, Фавн и Призрак розы навещают чужие сны, вторгающиеся в явь, как инопланетянин, как очарованный сказочник, как герой без романа?..

Фестивальный вечер балета начинался и завершался фрагментами фокинской “Шопенианы”, воссозданной педагогами и учениками Киевского балетного училища. Старательно исполненные антре и финал гала-концерта возвращали в эпоху юности Нижинского, который создал в этом миниатюрном балете одухотворенный образ Юноши, в коде сливавшегося с “облачком” сильфид, танцуя тот же хореографический текст, что и они. В этом балете была заявлена “невесомость”, приоритетность мужского танца. Хореограф тонко уловил бинарность натуры Вацлава, его упоение юностью без границ!

“Русский балет Сергея Дягилева” на заре XX века открыл Игоря Стравинского. Сначала Михаил Фокин, затем Вацлав Нижинский каждый по-своему впервые сочиняют танцы на музыку главного “бунтовщика” столетия. В “Петрушке” Вацлав до боли автобиографично создает образ куклы, наделенной человеческой душой, погибающей от любви в мире, где и людей и кукол “прячут в ящик”, когда они уже не нужны... В “Весне священной” Нижинский, воспитанный в строгой академической танцевальной лексике, стремился передать свое понимание особенностей языческой пластики. Явная эротика заклинания прихода весны, впервые вырвавшись из-под цензурной опеки, стала одной из фундаментальных новаций современного танца. Ведь балет без эротики — то же, что винная этикетка вместо бокала вина.

Соответствие репертуару Нижинского представили гости из Харьковского театра оперы и балета, где Алла Рубина поставила “Петрушку”. Его изобразил с искренней меланхолией и некукольной сердечной тоской Алексей Бураков в ансамбле с бездушной куколкой Еленой Зинченко, изысканно-коверным “экстрасенсом” Денисом Грицаем и “детектором зла” Арапом — Эдгаром Ананьяном.

Партерные построения в хореографии Виктора Литвинова делали его “Жар-птицу” умеренно-эротичной. Чудовище в исполнении Игоря Булычева напоминало сходного героя в трогательном фильме Жана Кокто, а сама Жар-птица в трактовке Татьяны Голяковой — Снежную королеву, вознесенную к вершинам поэзии над Кай-городовской прозой.

Королева-птица оставалась такой же магически недоступной в блистательном па-де-де на музыку Обера в дуэте с рафинированным Ихтиандром, попавшим на великосветскую сушу, — Леонидом Сарафановым. Выходец из киевской балетной династии, молодой артист отличается благородной манерой, сдержанностью эмоций и душевной чистотой — чертами, достойными Вацлава Нижинского.

Не меньшее очарование несло и адажио из “Лебединого озера” в исполнении бывшей киевлянки, солистки Дрезденской оперы Елены Горбач и бывшего днепропетровца, солиста Национальной оперы Украины Максима Чепика. Балерина обрела свой почерк, лишенный внешних эффектов, в котором музыкальность дополняет образную глубину.

Так в зеркале хореографии начала XXI века отразились, подобно гумилевским жемчугам, россыпи романтизма эпохи Петипа—Фокина. “Болдинская осень” европейского балета длилась, словно столетняя война за Идеал. Об этом — в шедевре на все времена, в “Жизели”...

Тема потустороннего загробного в этом балете открывает таинство вознесения, зависания в прыжке как зримом символе перехода в поэтическую неизвестность от земных забот. Нельзя забывать об одном поистине “судьбоносном” обстоятельстве жизни Нижинского. Переезжая из города в город вместе с семьей, пожизненный очарованный странник, юный Вацлав участвовал в цирковых пантомимах, которыми зарабатывал на хлеб его отец Томаш. Наверняка в детском подсознании утвердилось представление о центре манежа как центре Вселенной. Именно под куполом цирка жизни, где и место Петрушке, Альберту, Фавну, становится возможным полет, зависание, элевация.

Это цирковое преодоление физических законов с простотой ребяческой веры отражено в летающих в небесах любовниках Марка Шагала, его шагающих балетными па над витебско-парижскими крышами арлекинах, для которых весь мир — балетный манеж.

Вацлав появляется на императорской сцене как фактический премьер в момент создания своеобразной эпитафии веку балерины — фокинского “Умирающего лебедя”. Провозвестник эпохи мужского танца по пластическим и душевным меркам поначалу оставался в дымке ретроромантического платонизма, был своего рода мужской репликой сильфиды и чуть-чуть — спартанцем.

Как ни парадоксально, граф Альберт Нижинского привел его к “Послеобеденному отдыху Фавна”, стремление обладать представлено в абсолютно несхожих карнавальных масках. Но суть — одна: два героя — один канатоходец.

Фестиваль в честь Нижинского подарил зрителям сценическое чудо: дуэт Анны Дорош, солистки Национальной оперы Украины, и Ивана Путрова, артиста Лондонского Королевского балета Ковент-Гарден, где в репертуаре сохранилась постановка Вацлава Нижинского “Послеполуденный отдых Фавна”. Если Ивану Путрову суждено в будущем станцевать Фавна, то его герой, возможно, почует, что в “прошлой жизни” он был... графом Альбертом.

Юноша “и жить торопится, и чувствовать спешит...”. “Трамвай желаний” приводит его на лесную полянку, где серый волчонок встречает свою Красную Шапочку. Они играют в... любовь, вернее, любовь играет ими. Видимая простота сказочной ситуации раскрывается Анной Дорош и Иваном Путровым как психологическая драма, обогащенная множеством нюансов. Разбитая любовь приводит Жизель к сумасшествию и смерти. Сельское кладбище преображается в пространственный миф, пейзаж без пейзажа, белые ночи с едва различимой тающей графикой крестов, скорбно застывших теней, смуглых деревьев, полупризрачных, полумрачных, полуумных, получувственных виллис.

Альберт-канатоходец уже не зависит от воздушной нити мира. Он уходит в кладбищенский мрак-мираж, как Орфей, не ведая ни жизни, ни смерти, подчиняясь лишь любви. Лица влюбленных, их щадящий друг друга танцевальный диалог, общий пепел пережитого чувства волнуют искренностью, волшебной путаницей бессмертия.

Руки Жизели сродни увядающим лепесткам, чуткая музыкальность, “тающие” движения Анны Дорош обладают тайной сохранения жизни возлюбленному. Орфей и Эвридика поменялись местами. В уголке тяжких надгробий жаворонковые взлеты Ивана Путрова покоряют чистотой — тело и дух редко составляют такое единство.

В первом акте забавно и парадоксально соединились пейзанское и куртуазное, романтический экспромт и трагический курьез. Второй акт — картина вечного: смертью смерть поправ. Стать Альберту соляным столбом, слиться с белой ночью, с бесцветной травой забвения. Звездная истома потревоженных любовью обаятельных крестьяночки и графа была станцована на сцене столичной оперы дуэтом Дорош и Путрова с большим артистическим благородством и достоинством.

Фестиваль имени Нижинского ввиду отсутствия четкой концепции едва ли предполагал такую сопричастность с образным миром Бога танца. Лишь только Волшебник сложил в ящик своих кукол, родился спектакль-рефрен фестиваля.

Особое чутье Вацлава Нижинского к современному танцу, с его стремительной эволюцией техники и обновлением драматургических и смысловых задач, достойных времени, нашло отклик на фестивале в хореографии Этьена Фрея из Швейцарии.

Танцовщик и постановщик, он сознательно отходит от канонов различных школ, находясь в поисках собственной лексики и гармонии. Фрей как бы клонирует своих балетных кумиров, пытается их синтезировать ради создания образа Человека мира. Обнаженная незащищенная человечность, призывность, исповедальность танца, его “вселюдская религия” — неувядающая гроздь калины, окровавленная роза в дар Клоуну Бога по имени Вацлав.