С великой польской культурой я столкнулся задолго до того, как увидел фильмы Вайды или прочитал романы Гомбровича. Да и только ли через “прекрасное и высокое” постигается чужая культура? Порою и проза жизни чревата нечаянными откровениями.

В далекие 70-е к соседям приезжал в гости польский родственник — маленький мальчик, то ли Янек, то ли Яцек, и наш угрюмый волынский дворик озвучивался его неповторимым клекочущим визгом. Детвора замирала в восторге. А на выходные наступал праздник: прямо перед нашими окнами вывешивались пестренькие польские одежки: розовые шорты, желтые маечки, лиловые носки. Преобладающее большинство их было покрыто микки маусами, дональдами и загадочными латинскими надписями, которые мы тогда уже пытались читать; такими были наши первые “уроки польского”. Кстати, повинен в этом казусе был скверный советский трикотаж, а вовсе не “низкопоклонничество перед Западом”.

Далее — в хронологической последовательности — были: обертки из-под жевательной резинки “Guma balonowa”, служившие чем-то вроде валютно-разменной единицы для “учеников младшего школьного возраста”; обложки популярных журналов типа “Zdrowie”, где впервые увидел я обнаженное женское тело, которое весьма отличалось от того, каким природа наградила несвежих, мутных девиц, фигурировавших на игральных картах (рассматривать их полагалось под партой); иезуитский костел ХVII века с множеством надгробий и заунывно-напевных надписей — их мы уже сносно, по слогам читали... В костеле, по традиции того времени превращенном в музей атеизма, выставлялись среди прочих экспонатов блестящие муляжи космолетов и луноходов, что вызвало возмущенную роспись некоей экскурсантки в книге отзывов: “Oltarz nie est miesto dla sputnikow”...

Уже тогда было ясно, что у поляков “всьо чотко”, и плевать им, в общем, кто стоит у руля, Герек или Ярузельский... Ибо им ведомо главное. А потом пришел черед кино, и мнение мое утвердилось многократно. Только два примера, но за ними — бездны.

Номер первый. В “Поезде” Кавалеровича действие разворачивается там, где ему и положено по заглавию, в поезде. Неудивительно поэтому, насколько грациозно героиня взбирается на верхнюю полку уютного купе... Собственно, почему уютного? Вагон как вагон. Потом меня осенило: лесенка! Пенькная кобита взбиралась на полку по лесенке! Отец, которому я рассказал этот эпизод, вздохнул и заметил: “У нас в 60-е тоже такие были”. — “Куда же они пропали? — с надеждой спросил я, алча обличений. — Их запретили?”. — “Да нет. Просто дядьки для хазяйства розiбрали...”. Не знаю, как кого, а меня лично поездка в поезде обычно повергает в ужас: видишь воочию пассажиров пожилого возраста и увесистых габаритов (в “Бурде” их целомудренно называют: “большие размеры”), шаркающих облезлыми пятками, цепляющихся за края полок или головы рядом сидящих, на что те никак особо не реагируют, не возмущаются, это уж точно. Подумаешь: мелькнет перед глазами reebok-овское междуножье, мелькнет — и засопит где-то вверху.

Номер второй. “Короткий фильм о любви” Кеслевского. Героиня приходит на почтамт, дабы задать трепку своему желторотому поклоннику, который здесь работает, кажется, “на раздаче марок”. Да, это сказка, а присказка — вот. Гордая панянка может разговаривать с юношей, буквально “не склонив головы”, так как... отверстие в стеклянной перегородке приходится как раз на уровень ее лица (а не плеч или груди, как в наших сберкассах и киосках).

Если кто-то думает, что это мелочи, он сильно ошибается. С чего начинается достоинство? Да уж не с идеологии (“картинки в твоем букваре”), а с осанки. С телесной моторики, а не громкой фразы. Не сгибаться — не оттого что “можно”, а потому, что “нельзя иначе”.

Культура начинается с прямой спины. Поляки эту проблему решили давным-давно. Я, воспользовавшись их уроком, решил и ее для себя самолично. Как? Элементарно, Ватсон: разговариваю с киоскершей, не сгибаясь. Знаете, ей все слышно.