Скандал в связи с недавним арестом ветерана ФБР Роберта Филипа Ханссена, оказавшегося матерым шпионом Москвы, уляжется не скоро. Шутка ли, за 25 лет работы в Федеральном бюро расследования Ханссен почти все время боролся с советской, а потом с российской разведкой и 15 лет регулярно докладывал Москве о специфике этой борьбы. Как водится, сразу после его ареста начались предварительные поиски виновников, и занялись этим комитеты по делам разведки в конгрессе США.

Я попытался узнать хотя бы немного у человека, которому о работе бывшей советской разведки в США известно, наверное, больше, чем другим нынешним жителям Соединенных Штатов.

Моим собеседником стал Олег Данилович Калугин, бывший генерал КГБ, много лет занимавшийся контрразведкой в разведке КГБ. В США Калугин первый раз попал “по культурному обмену” и по линии КГБ учился в Колумбийском университете, потом по этой же линии работал корреспондентом советского радио в Нью-Йорке, затем значился пресс-атташе советского посольства в Вашингтоне, став самым молодым генералом Первого главного управления, прочно попал в немилость и был сослан в Санкт-Петербург. Калугин — практически первый профессиональный критик и обличитель дел, творившихся в КГБ в период брежневского застоя.

— Сейчас все говорят о гигантском успехе советско-российской разведки, которая 15 лет получала ценнейшие сведения о работе ФБР. Но за арестом Ханссена кроется не меньший успех американской разведки, которая либо внедрила своего человека чуть ли не в Ясенево, либо имеет там своего “осведомленного осведомителя”. Что произошло? Ведь, судя по тем материалам, которые представило ФБР в аффидавите толщиной в 100 страниц, чуть ли не все агентурное дело Ханссена оказалось переправленным из Москвы в Вашингтон. Как это могло произойти технически?

— Не могу дать ответа на этот вопрос. Но несомненно то, что в самом сердце российской внешней разведки, очевидно, был и, наверное, остался очень опытный и очень эффективно орудующий американский шпион. Если сравнивать конечный результат, то, пожалуй, американцы могут гордиться куда больше, чем мои бывшие советские и российские коллеги. Ведь хорошо смеется тот, кто смеется последним. С этой точки зрения, арест Ханссена — несомненный успех для американцев. Если не говорить, конечно, о подорванной репутации и престиже ФБР, о том, что, действительно, советско-российская разведка получила доступ к самым сокровенным секретам американской национальной безопасности. В этом смысле дело Боба Ханссена, пожалуй, посильнее, чем дело Рика Эймса, поскольку речь идет о национальной безопасности здесь, на территории США, в столице, в центре. Эймс все-таки был фигурой из разведки — она, конечно, важный и ответственный элемент, но это совсем другая категория.

— Вы имеете в виду зарубежные операции, которыми по уставу занимается ЦРУ?

— Да, совершенно верно. Он работал за границей, вербовал иностранных шпионов. Его предала часть бывших агентов ЦРУ из числа российских граждан. Это, конечно, ущерб для Америки — и в человеческом плане, и как потеря источников. Но источники — дело наживное. А вот когда утекают в ту или иную сторону секреты внутренние, самые фундаментальные... Ведь ФБР, особенно его контрразведка — это очень серьезная организация. Посмотрите на перечень материалов, которые Ханссен передал российской разведке. А ведь известна только часть этих материалов.

— О том, что он мог сообщать Москве, можно судить по тем постам в ФБР, которые он занимал. Эти посты сами за себя говорят. Глава бригады наружников, следивших за советской миссией при ООН... Глава отдела анализа разведданных по СССР... Руководитель программы борьбы с советским научно-техническим шпионажем в США... Специалист по безопасности и контрразведке в американских посольствах и консульствах...

— Да. Он знал все тонкости и электронного подслушивания, и связи с агентами, и проблем обслуживания высшей власти и Белого дома, и чего хотите. В этом смысле, конечно, прорыв советской разведки был мощнейшим.

Но по большому счету, бессмысленные занятия советских разведок в прошлые годы, по сути, закончились впустую — они не сумели ни обеспечить безопасность своей родины, ни сохранить Советский Союз и его систему. Так что провал был стопроцентным.

— Они и себя не сумели сохранить.

— Да, и себя не сумели сохранить. Они были разгромлены на каком-то этапе. Но дело не в этом. При сопоставлении числа предателей и перебежчиков соотношение будет приблизительно 70:15 в пользу Соединенных Штатов. Я говорю только о сотрудниках разведки и контрразведки, а не об общем числе шпионов, захваченных обеими сторонами. 70 из Советского Союза и России (я называю приблизительную цифру) и где-то порядка 15 из США, включая ФБР, но в первую очередь — ЦРУ.

— Вы никогда не анализировали, с чьей стороны больше так называемых инициативников? Я имею в виду не завербованных двойных агентов, а людей, которые по собственному желанию — как Эймс, как Ханссен, как Уокер — обратились в советское посольство с предложением работать. Чьих инициативников больше — российских или американских?

— Александр, я не анализировал, я просто знаю приблизительные цифры. В одном из годовых отчетов КГБ СССР, когда я еще работал в этой системе, была такая цифра: около 500 инициативников пытались прорваться в американское посольство в Москве с разными предложениями. Речь идет не о сумасшедших, а о людях, которые что-то хотели предложить. Большинство из них были носителями конкретной информации.

Цифра большая. Я знаю цифры аналогичных явок в советские учреждения во всем мире — когда я работал в этой системе, моей задачей было отслеживать всех таких добровольцев от Новой Зеландии до Мексики и от Исландии до Южной Африки. Поверьте мне, цифры были многократно меньше. Речь шла о десятках случаев. Я имею в виду не только американцев, а вообще всех желающих сотрудничать с советской разведкой и готовых предложить ей что-то.

— А каково, по-вашему, соотношение идеалистов и материалистов среди инициативников? Кто-то предлагал свои услуги новому хозяину за деньги, а кто-то — за идею. Кого больше интересовали деньги — американцев или бывших советско-российских граждан?

— Затрудняюсь дать точный ответ. Времена меняются. Когда-то люди хотели работать на советскую разведку и приходили к нам с предложениями, мотивируя это своим желанием помочь росту и укреплению могущества первой социалистической державы в мире. Таких людей было много, тысячи. Опять-таки, я говорю не о шоферах такси и портовых докерах, а о тех, кто работал в разведке, контрразведке, полиции, МИДе.

Тогда, на волне послевоенной просоветской эйфории, победы, престижа СССР, многие западные люди с левыми убеждениями готовы были пойти на шпионаж, рассматривая его как некий интернациональный долг. Среди них были и американцы. Но потом ситуация изменилась. Мне кажется, что вот такие идеалисты (я говорю не осуждающе) были людьми искренними. Я их знал и с ними работал, но они сошли со сцены, потому что Советский Союз перестал быть привлекательным местом для жизни и покатился по наклонной плоскости — при Брежневе это стало совершенно очевидным. И тогда деньги стали главным элементом.

— Вернемся к нашим баранам, если, конечно, считать баранами Эймса и Ханссена. Оба они, в 1985 году предложив свои услуги КГБ, попали в ведение полковника Виктора Черкашина, тогдашнего главы контрразведки в вашингтонской резидентуре. На днях в “Нью-Йорк таймс” появилась статья о Черкашине, где его называют “суперзвездой советского шпионажа”. И говорят, что за вербовку Эймса и Ханссена он получил орден Ленина, но генералом не стал и вышел на пенсию обиженным на руководство иноразведки КГБ, погрязшее во внутренних интригах.

— Черкашина я хорошо знал, это был мой подчиненный. Я двигал его по службе, о чем не сожалею. Он был хорошим работником. Знаете, почему его “ушли” на пенсию и он обиделся? Потому что Виктор Черкашин был моим приятелем, а когда он вернулся из США в 1987 году, я уже был в опале. Он пришел ко мне, и мы вспоминали старые добрые времена.

Я направил его в Вашингтон в качестве заместителя резидента по линии контрразведки. Черкашин приехал в Вашингтон и, как видите, добился серьезных, я бы сказал, выдающихся результатов.

Орден Ленина ему за это дали, но ни генералом, ни большим начальником не сделали. Это было ответом Владимира Крючкова (тогдашнего начальника иноразведки КГБ. — Ред.) человеку, который, в отличие от многих, не сгибался. Я помню Виктора Черкашина как прямого и принципиального человека, настоящего трудягу. Он был достоин большего.

— Но ведь и Эймс, и Ханссен упали в руки Черкашину, как спелые яблочки с дерева. Сами пришли, сами предложили, сами решили, что им нести и что за это просить. Сами навязали схему общения и способы обмена информацией. В чем была заслуга вашего “трудяги” как разведчика?

— В том, что он вызывал у них чувство доверия. Это очень большое дело. Ведь в разведке, как и везде, есть безответственные люди, слюнтяи, забулдыги. А Черкашин был очень сдержанный человек, решительный, прямой, он не вызывал у свежих агентов сомнений в надежности. Это, наверное, и привлекало их. К тому же Эймс и Ханссен наверняка знали, что он был заместителем по контрразведке. Не забудьте, что к тому времени в вашингтонской резидентуре КГБ уже было по крайней мере два агента ЦРУ и ФБР.

— Вы имеете в виду Моторина и Мартынова?

— Да, совершенно верно. Так что Эймс и Ханссен знали, с кем имеют дело. Они знали, к кому попадет их материал. Это происходило без всяких посредников.

— Хорошо, Эймс и Ханссен прекрасно знали, что такое советское посольство в Вашингтоне или советское генконсульство в Нью-Йорке. Почему же тогда они так рисковали, открыто обращаясь туда? Ведь Ханссен, будучи специалистом-контрразведчиком, послал письмо на дом сотруднику советского посольства, к тому же наверняка установленному разведчику Виктору Дегтярю. Почему он не боялся, что это письмо будет перехвачено?

— Тут, может быть, сыграли роль наша советская психология и американская наивность. В качестве примера я вам приведу случай с совершенно другой стороны, но в чем-то похожий. Австралия. У нас там в свое время появился похожий на Ханссена источник, который прислал письмо по почте в посольство СССР в Канберре с предложением услуг. Причем вложил в письмо документы, которые вполне свидетельствовали о его доступе к секретам и о желании у нас работать. Он предложил условия встречи, связи, вот эти самые тайники. Мы заложили в тайник деньги и письмо с просьбой, чтобы в дальнейшем он прекратил писать на советское посольство — это же опасно.

Он ответил, что нет, не опасно, что у них в Австралии почту не проверяют, частная переписка не читается. У нас это вызывает, конечно, смех, потому что у нас читают любую переписку — частную, государственную, международную и внутреннюю. Может быть, отчасти Ханссен думал так же, но считал, что контролирует эти процессы. Слежка за советскими дипломатами и их домами могла быть если не в его непосредственном ведении, то, во всяком случае, под его контролем. Он мог точно знать, читают домашнюю корреспонденцию Дегтяря или нет.

— Сейчас уже начинаются попытки разложить личность Ханссена на разные психологические составные. Понять, что его толкнуло на измену родине, если можно говорить советскими терминами на американскую тему. Кстати, судят его не за измену родине, а за шпионаж, потому что измена родине по американским законам может иметь место только в военное время.

Мы знаем, что Эймс покупал дорогие шубы жене, “Ягуар” себе, новый дом семье, подарки теще... Он открыто шиковал, ездил отдыхать за границу, расплачивался кредитными карточками... А скромняга Ханссен ходил в плохо сшитых костюмчиках, вел себя тише мыши, ездил в “Форде Торес” 97 года и стареньком “Фольксвагене”, был отцом шестерых детей и ревностным христианином. Не пил, не курил и в стриптиз-бар с коллегами не ходил. Даже матом не ругался. Говорит, что в 14 лет прочитал мемуары Кима Филби и загорелся идеей элегантного шпионажа...

— Ну, это он загнул. Когда Ханссену было 14 лет, книга Филби еще не появилась.

— Может, он наврал про это в письме Черкашину, чтобы тот ему больше верил и больше уважал за идеализм. Но, с другой стороны, Ханссен сразу попросил 100 тысяч долларов в виде аванса, а в дальнейшем — бриллианты. За что же он работал — за деньги или за идею?

— Думаю, что мы этого никогда не узнаем. Человеческая психология и механизмы, которые движут нами при принятии решений, пока мало изучены. Тут возможно и подсознательное. Но я вполне допускаю, что Ханссен был романтиком. Возьмите книги и фильмы о похождениях Джеймса Бонда, там полно всякой ерунды. Но есть определенный ореол — авантюризм, светская жизнь, красивые женщины, роскошные автомобили...

Разведка — она, конечно, не такая, но молодежь увлекается романтикой. Нынешний российский президент Путин в молодости посмотрел сериал “Семнадцать мгновений весны”, начитался книжек и тоже захотел стать разведчиком. К тому же он был маленького роста, его часто били во дворе, что тоже способствовало стремлению войти в могущественную организацию и стать сильнее других.

Но, по-моему, к Ханссену такие мотивы не относятся, он был истовый католик, входил в одну из высших категорий католической церкви.

— “Человеческий фактор” чувствуется в переписке Ханссена с его новыми работодателями, которая приводится в аффидавите. И в письмах Ханссена, и в ответах ему российской и советской разведок постоянно сквозят какие-то кусочки, связанные с человеческими отношениями, попытками навести душевные мосты.

— Без этого нельзя. Нужно затронуть струну, которая есть в душе каждого нормального человека, которая отзовется, и вот тогда отношение к сотрудничеству и связь будут носить совершенно другой характер. Человек будет морально себя чувствовать не так уязвленно и униженно. Поскольку он не просто продавец товара, а часть сообщества, корпорации, коллектива, где его уважают, где его ценят...

Думаю, что когда дело Ханссена копнут поглубже, когда речь пойдет о времени, предшествовавшем его приходу в советскую разведку, то обнаружат, что что-то произошло, что-то послужило импульсом к принятию такого жуткого решения. Это ведь жутко не только для него, он же угробил свою семью — шестерых детей.

— В конце прошлого года американцы его раскусили и начали вести. Вели-вели и 18 февраля арестовали. Но ведь первым делом наверняка могла возникнуть мысль о том, как бы с его помощью “поиграть” с российской разведкой. Почему его, так сказать, не переперевербовали, а предпочли арестовать?

— Материалы, к которым он имел доступ, информация, которой он обладал, были настолько секретными, серьезными и важными, что какие-то игры просто исключались. Играют тогда, когда можно подсунуть противнику какую-нибудь “дезу”, чтобы он на нее клюнул. А здесь нужно было остановить катастрофический процесс. К тому же это был бы слишком большой риск. Ведь он человек грамотный, опытный, профессиональный. Мог найти способ и уйти. А насчет “дезы” должен заметить, что Россия и так уже давно находится в состоянии дезинформации.

— По делу Ханссена к американцам попало практически все: его переписка, агентурные сообщения, данные о передачах денег. Мог ли получить простой офицер разведки в Ясеневе доступ к этим материалам? Или для этого нужно работать в архивном отделении?

— Для этого нужно либо работать в архиве, либо быть действующим шпионом внутри российской разведки, делать копии со всех материалов и передавать их другой стороне.

— И доступ к таким материалам есть почти у любого сотрудника нынешней СВР?

— Наверное. Например, я работал в резидентуре КГБ. У меня была тетрадь, в которую я записывал все события текущего дня, включая встречи, финансовые затраты и условия связи с агентом — ведь на память рассчитывать не приходилось, речь шла о безопасности другого человека. Кроме того, в таких случаях можно запутаться в связях — куда, когда, на какую встречу лететь — в Вирджинию, в Мэриленд, в Калифорнию и т. д. В случае с Ханссеном все выглядит так, будто делались копии записей в такой тетради или его досье скопировали прямо из архивных документов.

— То есть можно ожидать, что сейчас в Москве начнется кадровая перетряска, чтобы выяснить, нет ли в СВР “крота”?

— Думаю, что этот процесс идет давно. Ведь столько людей из разведки ушли на Запад или работали на Запад. Здесь, в Вашингтоне, я встречаю бывших сотрудников Первого главного управления — разведки КГБ. Я знаком с нынешним состоянием дел российской разведки, знаю настроения, знаю людей, которые со мной общаются. Некоторые поддерживают со мной хорошие отношения. Они деморализованы, но приход к власти Путина их как-то приободрил, они почувствовали, что сейчас, может быть, настало их время. Но опять-таки, это может оказаться очередной “инъекцией морфия”.

— Точно так же в свое время сотрудников КГБ окрылил приход к власти в СССР Юрия Андропова.

— Совершенно верно. Для них Путин — это Андропов. Мое поколение на каком-то этапе начало расслаиваться, и в 1991 году, когда КГБ успешно развалили на несколько частей, оттуда ушли чуть ли не 20 тыс. человек, причем в основном опытные работники. Одним было просто противно работать, другие плюнули и ушли в частный бизнес, в банки, даже в криминальные сферы. Кое-кто, и я в том числе, уехал за границу.

Процесс консолидации разведки России произошел позже, и здесь нужно отдать должное Примакову. Его приход в разведку придал ей более академический, спокойный характер. Внутреннюю службу — ФСБ — трясло катастрофически. Представляете, 8 директоров за 9 лет! В разведке практически не было реорганизации. Примаков держал устойчивый курс на консолидацию, на восстановление морального духа службы, и в какой-то степени это ему удалось.

— Превосходство разведки над контрразведкой в бывшем СССР постоянно выпячивает президент Путин. Беседуя с Генри Киссинджером, он сам сказал, что работал в разведке. И Киссинджер ему ответил: “Мистер Путин, все приличные люди когда-то работали в разведке”. Отчасти он прав, если взять, например, англичан, то многие их государственные деятели, особенно те, которые прошли войну, служили в военной разведке. Это считалось хорошим тоном.

— Совершенно верно. Но в Советском Союзе последних лет и в новой России облик разведки потускнел и привлекательность этой службы заметно снизилась. Ведь раньше разведка значила что? Во-первых, выезд за границу. Во-вторых, разведчики были особыми, привилегированными людьми, их было немного. Разведка располагала довольно приличными финансовыми возможностями, могла позволить себе то, что обычному советскому гражданину не позволялось. К этому стремились многие, но привлекали только тех, кто казался устойчивым перед разными соблазнами на Западе.

— И Ханссен, и Эймс, и советско-российские перебежчики, решившись на этот шаг, сознавали, что, возможно, найдется человек, который их выдаст, и они будут не вправе обижаться. То есть какой-то момент обреченности в их решении уже был.

— Разумеется. Это, как и в любом деле, профессиональный риск. Многие профессии имеют элемент риска.

— Но в спецслужбах, у врачей или пожарных это чувствуется особенно остро. Вот вы работали в ПГУ и знали, что ваши товарищи по щиту и мечу вас не предадут, во всяком случае, не должны. И это придавало вам какую-то уверенность в своих действиях. Но если вы один и идете против двух систем сразу — в одной уже разочаровались, а в другую еще не очень верите, — вы ждете удара в любую минуту со всех сторон. Это неминуемо подрывает психологическое состояние уверенного в себе человека. Выходит, что все перебежчики в какой-то мере неврастеники?

— Не думаю, но в какой-то мере вы правы. Бороться против системы корпоративного духа, который был в КГБ и, наверное, есть в ФБР, очень непросто. Становишься изгоем в собственной организации. А другая сторона еще неизвестно как на тебя посмотрит. Почему она, собственно, должна тебя принимать с распростертыми объятиями, если только ты, конечно, не сделал что-то такое, что оправдало бы тебя в ее глазах.

— Когда арестовали Эймса, ФБР немножко подняло голову, потому что как бы утерло нос зазнайкам из ЦРУ. Арестом Эймса они подчеркнули, что в ЦРУ такие людишки водятся и что ЦРУ в свое время не предоставляло им оперативной информации, а в результате разведка и контрразведка проглядели советского “крота”, который столько лет работал у них под носом. Сейчас, наверное, будет наоборот — ЦРУ утрет нос ФБР?

— В общем-то, эта ревность и соперничество между спецслужбами действительно существуют. И ФБР наверняка тайно злорадствовало, что вот эти ребята, которые занимаются внешней разведкой, на деле очень ненадежные люди. С другой стороны, именно история с Эймсом, а сейчас с Ханссеном, подтолкнула американских руководителей, и не только в этих ведомствах, но и на уровне Белого дома к сближению и совместной тесной работе в области контрразведки. Ведь контрразведывательный процесс неделим. Здесь должно быть исключительно тесное взаимодействие, только тогда можно рассчитывать на успех. Я думаю, что американцы извлекли урок из произошедшего и в дальнейшем мы увидим ряд существенных практических шагов по сближению служб контрразведки Соединенных Штатов.

— Наконец, последний вопрос. Был ли арест Ханссена как-то политизирован? Я имею в виду, что его могли арестовать на месяц раньше или на месяц позже. Не думаю, конечно, что Ханссена хотят обменять на Бородина. Но был ли его арест привязан к каким-то политическим событиям? К приходу к власти нового президента? Или контрразведка сама по себе, а внешняя политика сама по себе?

— Я, честно говоря, не вижу увязки, потому что это случай чрезвычайной важности. Нужно было как можно быстрее ликвидировать мощнейший прорыв в американской системе безопасности. Но, с другой стороны, этот случай может оказать серьезное воздействие на политику. Мы знаем, что республиканская администрация займет гораздо более жесткую позицию по отношению к России. Не знаю, почему российские руководители и политики заявляли, будто с республиканцами им будет легче. Может быть, так бывало в прошлом. Но эти республиканцы проявят себя совершенно по-другому. И случай с Ханссеном в какой-то степени подстегнет более энергичную американскую политику противостояния негативным процессам, которые происходят в России. Я имею в виду прежде всего реставрацию советской власти, пусть не такой кровавой и не такой отвратительной, но все равно чекистской, андроповской власти.