Это последнее интервью Владимира Яковлевича Ворошилова… Он не очень любил общаться с пишущей братией. Для корреспондента “СН” сделал исключение лишь потому, что как-то он чуть не стал одним из знатоков: прошел два отборочных тура и успел даже сыграть в прямом эфире. Мы и представить себе не могли, что это интервью будет опубликовано уже после его смерти...

— Владимир Яковлевич, практически все российские развлекательные программы — копии западных...

— Точно, но за исключением нашей. Это мое, вернее нашей команды, ноу-хау. Нигде в мире нет ничего подобного, да и вообще в западном мире этого быть не может. Особенно если учитывать, что поначалу в игре на кону были не деньги, а книги. Западному человеку с его рациональностью просто не понять, зачем бессмысленно тратить столько сил и времени.

— Но теперь-то и в “Что? Где? Когда?” играют на деньги, и есть передача “Кто хочет стать миллионером”.

— Это нечто совершенно иное. Я уж не говорю об уровне вопросов, задающихся в этой новинке. В нашей игре действует команда. И интеллектуальный уровень вопросов совершенно другой — у нас ведь проверяется не эрудиция, а уровень мышления. Да и вопросы придумывают сами люди, а не менеджеры игры. Это принципиально иное явление.

— А как появилась идея игры?

— Невозможно ответить определенно — это было какое-то озарение. Плюс понимание того, что наше телевидение безумно скучное — это же было время застоя. Надо было создать такую передачу, чтобы людям было интересно, и чтобы они могли проявить свой интеллектуальный потенциал, который власть просто гноила.

— А кстати, вас не мучила цензура?

— Еще как мучила, хотя программа политически была вполне безобидной, но она настолько не вписывалась в общую картину, что меня неоднократно вызывали на ковер к различным начальникам. Передачу несколько раз закрывали. А один раз меня настолько “достали”, что мне просто пришлось послать одного из руководителей ОРТ к такой-то матери. Он был настолько этим потрясен, что программу в тот раз не закрыли.

Но гораздо интереснее другой случай, произошедший, кажется, при Андропове, характеризующий отношение властей к нашей программе. Звонят мне как-то домой и очень вежливо говорят: “Здравствуйте! С вами говорят из Комитета Госбезопасности. Мы хотели бы с вами побеседовать”. Ну, сами понимаете — чем могла закончиться в те времена подобная беседа... У меня аж поджилки затряслись. Хотя я, в общем, не диссидентствовал, но в то время любой человек мог быть, что называется, “привлечен”.

Прихожу на Лубянку, к этому самому майору, и не то чтобы страшно боюсь, но ощущение не из приятных.

“Здравствуйте! — говорит мне этот майор Пронин. — Давайте побеседуем, гражданин Ворошилов о вашей программе”. Все, думаю, накрылась и передача окончательно, и я вместе с ней, а то и все знатоки. Что мы натворили?

И тут он мне еще радостнее улыбается и говорит: “Мы бы хотели пригласить вас и вашу команду к нам”. “Куда? — глупо спрашиваю, — на Лубянку?” — “Ну, не совсем... К нам в клуб имени Дзержинского. Мы отмечаем наш праздник”. А отмечали они что-то вроде Дня чекиста, в общем, торжество, посвященное образованию этой выдающейся организации. И засмеялся этот майор... Такой юмор чекистки-садисткий.

— Ну что, вы сыграли с КГБ?

— Нет. Отказался наотрез... Вот такое было время.

— А нынешнее время лучше? Сейчас к власти тоже вроде бывший чекист идет... А творческая интеллигенция его почему-то бросилась лихорадочно поддерживать.

(Наша беседа состоялась в марте 1999 года. А накануне прошло предвыборное собрание в поддержку выдвижения Путина на пост президента. На нем присутствовала масса уважаемых людей самых разных творческих профессий. — Авт.)

— Это низкие люди, которые привыкли лебезить перед любой властью, надеясь получить либо государственные, либо муниципальные деньги. Некоторые сделали это в надежде, что их не тронут, если вдруг они что-то ляпнут. Я давно не испытывал к ним никакого уважения, а это грязное собрание только укрепило меня в этих мыслях.

У нас в России, в отличие от других стран, где думающие люди, как правило, в оппозиции к любому правительству, интеллигенция и интеллектуалы, за небольшим исключением, привыкли служить власти, какие бы пламенные речи при этом они не произносили на кухнях.

(Честно говоря, резкость и откровенность этих высказываний меня тогда поразила, но это, очевидно, не являлось выражением зависти к более удачливым коллегам. Ибо кто из них мог похвастаться популярностью большей, чем Ворошилов? Человек, чью программу еженедельно на протяжении 25 лет смотрела не отрываясь вся страна. Скорее, это была та интеллектуальная честность, к которой мы так еще и не привыкли. — Авт.)

К счастью, в России есть и другие интеллектуалы, другие люди, те, которые играют в мою игру, те, кто ее смотрят. Она, в сущности, стала общенациональной. А с появлением Интернета, надеюсь, станет и общемировой.

— У вас нет ощущения, что программа выдохлась?

— Нет, напротив, она живет и развивается. В тот день, когда я почувствую, что она умирает, я ее сам закрою.

— Ворошилов держался просто, без всякого снобизма, отвечал на вопросы с предельной откровенностью. Таким я запомнил Владимира Яковлевича Ворошилова, которого теперь, после его смерти, признают гением. Одним из тех, кто превратил современное телевидение в высокое интеллектуальное искусство.