Книги описывают мир. Библиография — сами книги. Так что, в сущности, она является как бы “миниатюрой мира”. В том числе и мира украинского. Во всей его неизбывной трагичности...

В конце прошлого года тиражом триста пятьдесят экземпляров в издательстве Львовского национального университета имени Франко вышла книга “Григорiй Кочур. Бiблiографiчний покажчик” — своего рода библиографическая симфония поразительной человеческой судьбы.

Григорию Порфирьевичу Кочуру принадлежит более 600 поэтических, прозаических, драматических переводов более 170 авторов из 30 мировых литератур. В соответствии с суровым переводческим правилом, все они осуществлялись без посредника-подстрочника. Будь-то древнегреческий или латынь, новогреческий или грузинский. Не говоря уже о романо-германской языковой группе.

Работа Кочура представляется подчас эстетической загадкой. Скажем, его переводы Верлена, Тувима или Кавафиса, словно некое лингвистическое зеркало, наиточнейше отражают сам филологический состав французских, польских и новогреческих стихов — в удивительных по убедительности украинских соответствиях. Но поразительнее всего то, что переводчик, наряду с языковым рядом чужого стиха, воссоздает его сокровеннейшую лирическую интонацию.

Розсипав я на пiдвiконнi крихти

На завтрашнiй уранiшнiй концерт,

I свiтло загасив, i сну чекаю,

I от уже з’являються — усi,

Кого я знав колись...

(Еудженiо Монтале)

Все переведенное Григорием Кочуром предстает как удивительный концерт мировой литературы — в исполнении украинского слова.

“Хаджи-Мурат” Толстого заканчивается гибелью аварских удальцов, боем, распугавшим птиц. Но вот воцарилась тишина, и вдруг в ней грянули соловьи! После всех украинских катастроф XX столетия, казалось, совершенно испепеливших самостоянье украинского слова, в нем воцарилась — тишина, прерываемая единственно официальными имитациями литературы, изобретательно названными одним критиком “ложью в миллион слов”.

Начиная с 1930-х, украинское слово было окончательно сослано в “оренбурги”. Оригинальное творчество как бы прекратило существование. Крушение “оттепельных”, возрожденческих, попыток только подтвердило его катастрофическую участь. Произошел беспримерный в истории случай — убийство целой литературы.

И вдруг в той тишине грянул украинский “художественный перевод”. Как поразительный “реверс” той катастрофы. Необычайный этнический реванш за нее. Максим Рыльский, Микола Лукаш, Григорий Кочур — князья того перевода. Даже имена у этих необыкновенных людей какие-то победительные. А у Григория Порфирьевича и отчество — “императорское”.

Вероятно, только в этом веке истолкователи литературного процесса оценят по достоинству художественное чудо беспримерного подвижничества украинских переводчиков. То была, в сущности, грандиозная стратегия спасения украинского слова, оказавшегося под угрозой тотального уничтожения. Григорий Порфирьевич был одним из маршалов той борьбы. Украинское слово у него неким лирическим магнитом притягивало к себе все смыслы мировой литературы, отталкивая тем самым бессмыслицу национальной судьбы. Но какой ценой...

Вот об этой немыслимой цене и напоминает каждая “позиция” замечательного львовского “указателя”. Начиная с унижения, а потом и гибели всех учителей молодого поэта и филолога и последовавшем затем его страшном каторжном эпосе в “Коми УССР”, по выражению самого Григория Порфирьевича. Возвращение из тех интинских каторжных нор на поверхность “оттепельной” украинской литературы и затем снова каторга — теперь уже печатного молчания. И наконец, великолепие заката его удивительной жизни, осененного уже благожелательным общенациональным интересом и самой интенсивной литературной активностью (это в восемьдесят с чем-то лет...).

Но ведь “указатель” беспристрастно напоминает и о тенях, падавших на тот закат. Об издательском равнодушии, настигавшем старого писателя. О непонимании, подчас скандальном, его творческого масштаба. Неблагодарность — мимоходом, вскользь, в кулуарной реплике. Впрочем, как говаривал шекспировский герой, “грех на укравшем”. Ведь “указатель” также воспроизводит и восторженный спектр позднего общенационального резонанса вокруг кочуровского явления.

Сам Григорий Порфирьевич, вспоминая ад, через все круги которого он прошел, никогда не впадал в патетический тон. Скорее, он был в этих рассказах ироничен. Среди прочего, в лицах представлял, как перед войной принимал государственные экзамены в Полтавском пединституте вместе с профессором Лосевым, зарабатывавшем там на хлеб. Некая студентка простодушно объясняла, что такой-то герой был осужден на пожизненное четвертование. Алексей Федорович, так как пединститут все медлил и медлил с его гонораром, сейчас же откликнулся репликой: “Пожизненное четвертование? Да ведь такое бывает только в вашей бухгалтерии...”

Львовский “библиографический указатель” по-своему, но исчерпывающе представил “пожизненное четвертование”. Таково уж свойство подлинной библиографии. Да еще собранной под редакторским патронажем Роксоланы Зоривчак, самоотверженно изучавшей феномен украинского перевода еще в ту пору, когда Украина, по историческим обстоятельствам, была едва ли не тотально отчуждена от Европы. Спасибо ей и ее коллегам, собравшим фактически всю печальную сумму сведений, касающихся кочуровского имени. Кажется, за исключением одной из статей автора этих строк. Так ведь поделом ему: о Кочуре уже пора писать не только статьи, но и книги.