Nouvelle vague “молодой” литературы начиналась поиском underground’а, а значит, “тусовочной” формой литературы, — выносит приговор литературному поколению “восьмидесятников” Оксана Пахлевская. — Поэтому в литературе внешне доминировало личное начало, а на самом деле формировалась психология групп, “тусовок”, чьим цементирующим раствором были не солидарность или общность идей, а импульсы более прагматических интересов. Пришли в несоответствие желание герметической “элитарности” и желание славы (но в этом случае, так сказать, “неопасной” славы, сравнительно с “опасной славой” шестидесятников, за которую платили жизнью). Собственно, поколение 80-х годов уже познало вкус “неопасной славы”. Вспомним помпезные литимпрезы агонизирующего режима. “Несогласные” и цековские цензоры в одной шлюпке разбитого корабля системы”. Идея эта, впрочем, не нова, куда радикальнее высказался в свое время бывший диссидент Михайло Горынь: “Нет, не стали восьмидесятники наследниками или оппонентами шестидесятых годов. В лучшем случае они — мелкие пигмеи мизерной расчетливости”.

Обычно такие инвективы характерны для адвокатов “обиженных” поколений: ведь всем известно, что споры между отцами и детьми обязательно решаются в пользу будущего. Украинских шестидесятников к “обиженным”, однако, не причислишь. Согласно законам отечественного “производства героев” (так и хочется написать “некрогероики”), почти все, кто сорок лет назад вышел бунтовать против тоталитарной серости “ушибленной ширью Руси”, введены ныне в официальные пантеоны — от учебников и словарей до министерских номенклатур. Откуда же такая неприязнь к “восьмидесятникам”? Первое, что приходит на ум для объяснения: виной особое, “мифо-академическое” видение прошлого. Для поколения 60-х годы, лежащие между вводом войск в Афганистан и падением Берлинской стены, стали очевидной динамической паузой, “местом неуверенности”. Да и перестроечные годы, когда признанные (в том числе и компартийным официозом) и, будем полагать, увлеченные деланием искусства прозаики, поэты, кинорежиссеры целым поколением подались в мир соседствующих заголовков — в политику, с рубежа тысячелетий отнюдь не выглядят ни верным выбором, ни триумфом.

Не исключено также, что самим бунтовщикам 60-х “состязание” двух означенных поколений на протяжении последнего десятилетия ныне видится проигранным. Ведь попытка положить в фундамент новой государственности шестидесятнический “этос-пафос” не удалась ни в Украине, ни в России. И вряд ли провал этого проекта напрямую связан с постмодернистской доминантой эпохи. Скорее, тут сыграл свою роль фактор, о котором проговаривается в своей статье Оксана Пахлевская, когда пишет, что “60-е годы явились жгучей магматической основой украинской современности”. Рискнем напомнить, что государственность (тем более в эру глобализации) стремится иметь фундаментом не жидкую магму перемешанных с эмоциями и благими порывами идей, но твердый гранит вразумительного прагматизма. Даже присутствие в нынешнем Кабинете министров поэта-шестидесятника, скорее, подчеркивает эклектику высшего истеблишмента, его структурное тяготение к экзотическим вкраплениям, а значит, слабость, которую пытаются (сознательно либо интуитивно) компенсировать мифом. Например, мифом о победивших бунтарях. И все это не случайно, а имеет, как говаривают на УТ-1, “глубокую историческую традицию”.

Первым дошедшим до нас полемическим интеллектуальным документом Киевской Руси стало поучение митрополита Иллариона “Слово о законе и благодати”, в котором прагматическому началу (закону) была противопоставлена благодать — надмировая справедливость. Адресовано поучение было Ярославу Мудрому с семейством, то есть государству. Прикрытая христианской терминологией языческая духовная стихия уже тогда, на заре державного становления, требовала “особенного пути”, сопряженного с законом через этос. Так что вряд ли верно соображение Оксаны Пахлевской, что “генетический код новой Украины был создан шестидесятниками”. Они, скорее, выразители тысячелетней “линии Иллариона”, бунтари во имя Справедливости, а возможно, и заведомые заложники социального театра, который во все времена и при всех режиссерах нуждается в громогласных героях, закоснелых злодеях, безмолствующей массовке и кровавых жертвах.

Что же беспокоит ныне апологетов и популяризаторов шестидесятничества? Статья о “философии бунта” отвечает: синдром десакрализации. “Высокоэрудированная, но сознательно провокационная “десакрализация” Шевченко открыла ворота собственно люмпенизированным настроениям, “окунула” аналитический уровень в неаппетитное месиво частных комплексов. Патологическая эйфория “десакрализации” породила микроорду новых газетчиков-литературоведов (явный намек на скандального Олеся Бузину, а может, и на иных, заставляющих печень Данко гореть синим пламенем. — В. Е.), таких себе “вечных хунвейбинов”, напрямую “подключенных” именно к люмпенизированному потребителю”. Думается, что “территория тревоги” обозначена здесь Тарасом Григорьевичем больше для проформы. Он-то, пожалуй, несмотря на изрядную надгрызенность пряничной иконы “пророка”, менее всех уязвим для кавалерийских атак деконструкторов. Гораздо большую опасность представляют злопакостные развенчатели для более свежих ореолов шестидесятников.

Ведь что ни говори, а ваятели мифа 60-х годов мыслят иногда, несмотря на приобщенность к современной западной культуре и диаспорное место пребывания, очень совково: если была революция (бунт), то должен быть Музей Революции и сторож при входе в оный. Похоже, они даже не подозревают, что предлагают наследникам своей “немеркнущей славы” самый профанный ритуал Мистерии Справедливости, просмотрев который, сегодняшняя молодежь лишь ухмыльнется: ты, мол, с какого парень года и с какого парохода.... А между тем десакрализация — это обычный (и мирный, прошу заметить) способ, которым новое расчищает себе место для “бытийствования на сгибе сил земли и мира” (Хайдеггер) и прощается с прошлым.

Новое неизбежно сурово к идеалистам, видящим изначальную неизменность “земли”, но упорно, до фанатичного блеска глаз, не желающим признать изменчивость и парадоксальность “мира”. Так и видишь прустовского барона де Шарлю, неистово колотящего тростью по багажнику автомобиля...

Шестидесятники всегда экономили на стиле. И если московские фрондеры в конце концов сумели выработать собственный салонный шарм, то в Украине все упаковочные претензии крестьянские дети традиционно полагали относящимися к компетенции лукавого ведомства. А ведь уже в те времена было известно, что стиль является несущим стержнем гуманитарной стратегии, если эта стратегия не местечковая и претендует на нечто большее, чем переназначение политических лозунгов и ярлыков типа “враг народа”.

Пастбища для “вечных хунвейбинов” открываются там, где этический бунт не сопровождался бунтом эстетическим. Тонкий исследователь судеб украинского модернизма и первостатейный поэт Юрий Тарнавский вообще отказывает шестидесятникам в “бунте и философии”: “Вынырнувшие во враждебной модернизму, да и вообще автономному искусству, среде, оторванные от западных литератур, шестидесятники... были литераторами, выросшими в среде соцреализма и никогда не освободившиеся от его влияния, разве что заменившие лозунги марксизма-ленинизма на лозунги национальности (не вполне национализма). Можно очертить их платформу как нацреализм. Обновление шестидесятников произошло практически только в тематической плоскости; использовали они методы соцреализма, который лучше всего рассматривать как искривленный романтизм”.

Таким образом, эстетический бунт (революция языка) пришелся на долю следующего поколения украинских литераторов — Валерия Шевчука, Игоря Калинца, Грицька Чубая, “Киевской школы поэзии”. И можно теперь только догадываться, что было бы, если бы отечественные “майстри красного письменства” достигли в своих сочинениях полноту признаков “української художньої iстоти” на два десятилетия раньше. Может быть, тогда тексты, созвучные прозе Медвидя и Пашковского, появились бы до Чернобыля и кочевое письмо обрело бы духовное укрывище и свой смыслообразующий Град...

После эпохи модернизма народнические практики в искусстве (с революциями и бунтами включительно) отошли в область неубедительной пропаганды. Оказавшись последними подлинными народниками в живой традиции украинской культуры, шестидесятники были обречены на поражение. Их задвинула за пределы актуальности вовсе не “микроорда”, а нечто более фундаментальное, а именно: новый способ высказывания в культуре, с которым народническая трактовка человека и смысла его бытия несовместимы. Куда сегодня пристыковать художественность и философию Драча — Костенко — Сверстюка? К безоблачной кичевой буржуазности “коронованных слов”? К трансавангардному протесту против глобализма? К постмодерной иронии элитарных снобов? К имперскому традиционализму “новых правых”? К феминизму? Скажут: никуда не надо пристыковывать. Они вполне самодостаточны, как, скажем, самодостаточна исповедующая ценности шестидесятничества газета “Лiтературна Україна”. А то, что ведущий поэт next-поколения Сергей Жадан измывается над этой газетой, называя ее существование следствием нездоровой психики и неправильного питания, то разве в этой сквозной неприкаянности мертвых символов виноваты ровесники Рымарука — Андруховича — Забужко?

Рискну посоветовать тем, кто искренне страдает по поводу отсутствующего в данной Мистерии happy end’а: не ищите злокозненных врагов там, где их нет, подождите очередной смены эпох, когда на кон истории играющие Силы выбросят новую комбинацию культурных символов. Лет через 30—35 будущие стратеги украинского street style вспомнят прикольных бунтарей из далекого прошлого и сконструируют матричную эстетику “моды на шестидесятые”, переиздадут книги и напишут новые... Ведь прав был Лосев: “Жизнь наша есть все та же мучительная и сладостная игра бытия с самим собою”.