Нас пригласили на шашлык, а почему-то привезли к дубу. Да и не так уж нам этот шашлык был нужен: мы вообще собирались еще ночью уехать в Киев. Но Жолдак затрясся всем телом и посулил такое увеселение, что мы пошли на банкет — отмечать премьеру. Там тоже было весело, но Жолдак сказал, что утром будет еще веселее. Потому что шашлыки, свежий воздух, много вкусной водки от спонсоров и — главное — Дуб. Это короткое слово из трех букв звучало, как заклинание. Как емкий и ясный символ, связывающий наше героическое прошлое с не менее прекрасным будущим. И мы устремились к нему, преодолевая настоящее, наполнив автобус своими помятыми от недосыпа и чрезмерных ночных возлияний лицами и обычными после таких ночей запахами. Наши души взывали к покою, а желудки — к нейтрализации.

Автобус бодро катил по Черкасщине, неотвратимо приближаясь к Холодному Яру — заветной кульминации нашей культурно-гастрономической программы. В вязком, как пластилин, сознании невольно формировались образы исторического прошлого, мгновенно вытесняемые требовательными позывами настоящего, представляемого в виде синей с золотом этикетки известной водочной марки.

Нас ждали. Нам сообщили, что даже с нетерпением, несмотря на воскресенье и Великий пост. И Дуб стоит, уже тысячу лет. И мы можем им гордиться, потому что таких дубов нет ни в одной даже самой демократической стране мира, хотя кое-где, конечно, и растут долгожители — секвойи и баобабы. Но это не повод не гордиться своим дубом. Напомнил нам об этом профессиональным экскурсионным голосом директор местного заповедника. Он подсел к нам в автобус и стал рассказывать о том, что слева — насыпанные еще скифами валы, а справа — построенная уже в советское время контора дирекции. Уши наши внимали легендам о славном прошлом, а несознательные ноздри пытались нащупать в историческом чигиринском воздухе душистый запах жареного мяса. “Куди це вони звернули? — внезапно прервал накатанный рассказ наш провожатый, заметив, что кортеж идущих впереди дорогих иномарок предательски сворачивает в лесок с генеральной колеи. — Юшка ж потiм. А як же Дуб?” Тут уж невольно заволновались и мы. Во-первых, почему только юшка? И почему она отдельно от Дуба?

Сомнения длились недолго. Выбрасывая из-под колес куски жирной грязи и как бы стыдясь минутной слабости, влиятельные автомобили снова возглавили поход. Свидание с Дубом стало неотвратимым. И нам дано было осознать и прочувствовать этот символ. Процессия вскарабкалась на новый подъем и замерла. Выше могли пройти только люди. Под ногами была типично весенняя и неизбежно плодородная наша земля. Ноги по щиколотку проваливались в трех четвертях раскисшего мирового чернозема. “К Дубу”, — позвал за собой высокий и решительный мужчина в пыжиковой шапке, свидетельствующей о преемственности власти, и все потянулись за ним по подозрительно крутому и скользкому склону. Нас было много. И шли все: журналисты, активисты, педерасты, доктора наук и их аспиранты, евреи и кришнаиты, режиссеры, их любимые, дети, собака с преданными глазами, бизнесмены, женщины в элегантных туфлях. Они чавкали грязью, черпали ботинками ледяную мартовскую кашу, оступались и падали, цеплялись за ветки, соскальзывали вниз, искали опору под ногами. И все-таки шли. И вышли к Дубу. Он стоял значительный в своей древности, отрешенный и уставший. Шашлыков под ним, однако, не было. А был народный депутат с трогательной речью о любви к родной природе, свитой и двумя телеоператорами. Депутат сказал, что нужно охранять украинский лес и поклялся взять шефство над Дубом, под которым, как позже мы узнали, любили собираться гайдамаки. Они пели там песни и точили ножи.

После митинга стало тихо, голодно и торжественно. Некоторые женщины приникли к Дубу, некоторые мужчины закурили, кто-то простужено чихнул — и все заскользили вниз.

Теперь-то и полагался пир. Он произошел неподалеку, возле озера, где гайдамаки святили ножи. И было все, что дарит нам духовно богатая, но экономически все еще бедная родная земля: юшка, совхозная картошка и соленья, подвялый зеленый лук, морковный и свекольный йогургы (от спонсора), кулеш, ломтики свинины на маленьких тарелках. И много “Пшеничной” водки, произведенной почему-то не в Холодном Яру, а в Одессе. И мы, забыв о волнениях, тревогах и боли в затылках, произносили тосты, иногда в банальных стихах, но чаще о родине.

И Родина была под ногами. В ней вязли наши окончательно промокшие ноги. И стыли задницы на холодных лавках. И велись пошлые и пьяные разговоры.

А небо над нами было таким чистым и синим, словно его протер сам Господь.