Издательство “Дух і літера” выпустило написанный в середине 70-х “Роман-донос” Гелия Снегирева. О книге и ее авторе обозреватель “СН” Сергей Васильев попросил рассказать известного правозащитника Семена Глузмана.

— С Гелием Снегиревым мы не были друзьями; просто нас связывал общий круг общения, эпицентром которого был Виктор Платонович Некрасов, в чьей квартире мы и встречались несколько раз. Тем не менее я готов утверждать, что он не был фанатичным диссидентом. Думаю, у Гелия, каким я его знал, и в мыслях не было того, что он потом делал и за что, собственно, пострадал. Он принадлежал к категории, пользуясь обычной терминологией, проституирующих советских интеллигентов, которые прекрасно все понимали и не имели иллюзий ни по отношению к собственному правительству, ни по ситуации с правами человека в собственной стране, но при этом совершенно цинично использовали свою профессию, чтобы зарабатывать деньги на хлеб себе и семье. Так жили в подавляющем большинстве все художники, писатели и прочие гуманитарии. Так жил и Гелий. Вероятно, если бы он имел счастье родиться в другое время и в другой стране, он был бы нормальным честным писателем. Здесь честно писать было практически невозможно. Гелий в то время, когда я его знал, был совершенно не тот человек, о котором сейчас рассказывают люди, многие из которых, кстати, его никогда не видели. У меня немного принципов в моей нынешней жизни, но какие-то есть. Один из них: я категорически не хожу на вечера памяти, даже очень близких мне людей; мне больно присутствовать при мифотворчестве. Эти вечера мне очень напоминают советские выступления ветеранов перед пионерами с рассказами о том, как они строили комсомол в Украине. Я не хочу так выглядеть и поэтому не участвую. Но дети Гелия попросили меня прийти на вечер его памяти, и я изменил правилу. То, что там происходило, было ужасно. Все очень напоминало песню Галича о похоронах Пастернака, на которых крокодиловы слезы лили “даже киевские письменники”. Это, наверное, очень опасная и субъективная аналогия, и все же... Когда Гелий стал заниматься, как теперь принято говорить, правозащитной деятельностью, я был уже в зоне. Иван Алексеевич Светличный пришел со свидания с женой и рассказал, что среди киевских диссидентов, тогда уже изрядно повыбитых, появился некий Гелий Снегирев. Никто, кроме меня, этой фамилии не знал. Но на меня новость, помню, произвела впечатление, как на Робинзона Крузо след босой ступни на необитаемом острове. Потому что Гелий Снегирев — диссидент, для меня тогда, мягко говоря, звучало, как Андропов или Брежнев — диссиденты. Отнюдь не потому, что Гелий был на них похож. Нет, просто он был уже сложившимся человеком. Люди такого высокого интеллекта и такого жизненного опыта, включавшего вынужденную привычку проституировать, никогда не идут на амбразуру. Что двинуло на нее Гелия? Я думаю, то же, что и генерала Григоренко, который чуть ли не в 60-летнем возрасте вдруг решил двинуться не туда. Когда генерала на экспертизе спросили, зачем вы это сделали, рискуя положением, материальным благополучием, он ответил: просто стало нечем дышать. Я думаю, что и Гелию было очень душно, потому что в Украине тогда зажали все, что только можно зажать. Дышать было нечем. Поскольку система уже работала даже не против слова, а против шепота. И в этой ситуации, когда перекрывают кислород, человек импульсивно начинает барахтаться и искать, где бы дыхнуть. Это нормальная реакция. И то, что Гелий Снегирев оказался на нее способен, доказывает, что он, несмотря на весь жестокий прессинг системы, оставался в глубине души порядочным человеком, не сумела Советская власть его испортить. И должен сказать, что по-человечески мне такой путь к поступку гораздо симпатичнее, чем оголтелая партийная борьба или идейный фанатизм.

— “Роман-донос”, с одной стороны, словно документирует весь механизм работы советской тайной полиции с частным гражданином, разоблачает его уловки, махинации. С другой, как мне кажется, довольно безжалостно анатомирует и психологию интеллигента-шестидесятника, где бравада постоянно соседствует с ужасом, а эрудиция стреноживает себя банальностями. Интеллигент словно выполняет рискованный эквилибр между трусостью и интеллектуальным щегольством, осмотрительностью и элементарной порядочностью. Гипотетически такая ситуация всегда чревата конфликтом с властью. Но кто-то все-таки попадает в лагерь или в психушку, а кто-то худо-бедно, но приспосабливается к обществу.

— Это очень сложный и деликатный вопрос, как люди становились диссидентами. Наверное, со временем это невозможно будет установить, потому что в памяти остаются все приблизительно одинакового роста. Я не буду называть фамилии, но есть люди, некоторые из них сейчас известные политические деятели, которым я не подаю руки. И в зоне не подавал. И это связано отнюдь не со стукачеством, а с гораздо худшими вещами. Потому что можно до “нестями” любить Украину, но при этом быть подонком. Например, избивать собственную мать... Ну и многое другое. С исторической точки зрения, вроде бы не стоит вопрос, кто моральнее — диссиденты или конформисты. Моральнее те, кто страдал, вот и все. Но с точки зрения очевидной бытовой морали, которая во всех странах цивилизованных одинакова, тут есть много вопросов. Я думаю, надо разрушить миф, согласно которому линия нравственности проходит по забору с колючей проволокой, огораживающему зону. Не было полной нравственности ни у тех, кто был с той стороны, ни у тех, кто находился внутри. И люди попадали в лагеря отнюдь не только потому, что жертвовали собой ради своей мечты или идеи, а просто в силу жизненных ситуаций. Предположим, в Москве можно было позволить себе больше, чем в Жмеринке. И в Жмеринке арестовывали парня и давали ему срок по полной катушке, а в Москве в сходной ситуации человек в лучшем случае переходил работать с оборонного завода на гражданский. Я уверен, что если бы Гелий совершил такой же поступок в Москве, возможно, не было бы этой трагической истории с его арестом. Потому что степень свободы, даже в те времена, в конце 70-х, там была значительно выше.

— Общественная реакция на публикацию “Романа-доноса” довольно инфантильная. Почему, на ваш взгляд?

— А потому что сейчас жизнь стала лучше, жизнь стала веселее. Можно торговать, можно бороться. Раньше шел эскалатор и вез всех в одну точку, плохую или хорошую, но мы были на эскалаторе. Можно было чуть-чуть ускорить ход, подняться или спуститься на пару ступенек, но, в принципе, направление для 250 млн. советских граждан было известно. И вот эскалатор остановился. Теперь все карабкаются сами. Такая жизнь непривычна для наших людей, но так живет человечество, и так должно жить. И человек думает, да плевать мне, кого сажали при Сталине и кто сажал. У меня трое детей, и мне их нужно кормить. Плохо это или хорошо, я не буду комментировать, но это нормально. Я думаю, что если Украина когда-то будет европейской страной по-настоящему, а не декларативно, то это будет страна, где гораздо меньшее количество людей вообще будет интересоваться политикой. У нас очень политизированное общество, хотя и шкурно, если можно так выразиться. То есть политизация происходит только в одном направлении: кто сегодня при власти и как мне от нее урвать. Ну, что тут поделать. Украинский народ в массе своей не боролся за собственную независимость. Были, конечно, солдаты УПА, я с ними сидел, но правда и в том, что здесь не было оккупации, была самооккупация. Такова наша история. Чтобы понять ее лучше, конечно, не грех знать и опыт Гелия Снегирева. Я читал многие воспоминания правозащитников. В них будто телеграфист более или менее объективно отстукивает канву жизни себя дорогого. Роман Гелия — в сравнении с ними совершенно уникальная вещь. Он ведь раздевает в нем не только историю, но себя. С этой книгой в социальном смысле можно сопоставить только исследование Белинкова “Гибель и сдача интеллигента” о Юрии Олеше. Там рассказано, как в этой страшной империи давили интеллект и делали из него дерьмо. Снегирев описывает подобную процедуру в иных исторических обстоятельствах. И доказывает, что все-таки можно не сдаться. Если, конечно, не замордовал до конца совесть.