Конец эпидемии гриппа наталкивает на размышления о системе народного образования. Ее много раз реформировали, но основу оставляли прежней, вследствие чего конец эпидемии стал для миллионов наших детей днем траура: они пошли в школу.

Юную киевлянку увезли в Канаду. Приехав на недельку в Киев к бабушке, девочка рассказывает, что для нее теперь не ходить в школу — что-то вроде наказания. Это хорошая девочка, она и в Киеве любила товарищей и учителей. А школу не любила. В Канаде ее сразу же наградили красивой грамотой за успехи в английском языке.

На самом деле она его не знала, хотя и учила с первого класса. Но ни одного англоязычного человека не видела, не слышала и язык знала, конечно, хуже своих новых соучеников, для которых английский был родным. Поэтому учителя с первого дня стали восхищаться именно ее английским. Учение должно быть радостным, тем более что дети от природы любознательнее взрослых. Учение не должно быть утомительным, тем более что дети более неутомимы, чем мы, ленивые и нелюбопытные.

Почему же наши дети не любят ходить в школу? Почему уже через месяц после каникул они становятся желто-зелеными? Почему военкоматы не в силах набрать необходимое число призывников, которых не придется направлять в особые роты, где хилых новобранцев просто подкармливают?

Разговоры о том, что наша система образования лучшая в мире, — такой же шаблон, как разговоры о том, что в американских школах вообще ничему не учат. Там учат, но не всему на свете, а тому, что должно понадобиться конкретному ученику в его конкретной жизни.

Беда нашей системы образования в том, что мы хотим научить всех и всему. Это невозможно, но мы упорно набиваем школьные программы все новыми и новыми дисциплинами. И вот уже дети отсиживают в душных и переполненных классах по шесть-семь уроков, потом сидят дома за теми же уроками...

Такая система хороша для того, чтобы подготовить победителя олимпиады юных математиков, но она оставляет полуграмотными всех остальных. Мы пожинаем плоды советской системы образования. Наша так называемая элита — прислушайтесь к речам, произносимым в парламенте, — косноязычна. А если наши инженеры и техники лучшие в мире, то почему именно для нас слово “импортное” значит “лучшее”?

Почему ребенок, генетически предрасположенный к музыке, должен заучивать химические формулы, которые никогда ему не понадобятся? И если химию надо учить для упражнения ума, то давайте его тренировать, изучая теорию музыки.

Современная наука умеет отличать гуманитария от технаря уже в раннем детстве. Умеет, но не отличает, и всех детей стригут под одну гребенку. Нелепо учить городских детей так же, как сельских. И не потому, что сельские глупее. Просто им придется заниматься сельским хозяйством — так пусть учатся ему в школе, а не в поле. В поле надо уже работать.

Почему вундеркинды учатся по тем же программам, что и дети, не рожденные для научной деятельности? Потому, говорит учитель, так и оставшийся советским, что нельзя одних впячивать, а других выпячивать. Надо, чтобы гений был, как все. Не надо умничать! Должна ли школа только учить? Или она должна еще и воспитывать? Советская школа в основном воспитывала. И воспитала. Стоило нам ослабить свою милицию, как убийство стало обыденностью. Кто воспитывал Оноприенко? По каким программам он учился? И что изменилось в школе, которую он окончил?

Многое изменилось. Раньше ставили двойки и пятерки, а теперь у нас 12-балльная система.