Никитский ботанический сад. Огромная сосна в три обхвата вершиной достает до облаков, а под ней — цветущие ирисы, их много, они живые.

Медведь-гора, панорама со стороны Гурзуфа, величественный и спокойный пейзаж. Только что прошел дождик, выглянуло солнце и — радуга через все небо, один конец уходит далеко в горную гряду, другой упирается в “медвежью” спину. Это — зима в Крыму.

Симферополь — хороший город, потому что на улице Пушкина есть три книжных магазина, а за углом еще один. Художественный музей поражает концентрацией произведений выдающихся художников, причем в зале современного искусства есть работа Эрнста Неизвестного. А в выставочном зале музея стояла елка, украшенная только гирляндами из очень яркой цветной бумаги.

В Симферополе, куда ни пойдешь, к памятнику попадешь. Видели Суворова, Пушкина, Чайковского, братьев Айвазовских, Войно-Ясенецкого, а всего в городе, по данным путеводителя, 365 памятников, памятных знаков и мемориальных досок.

В Крымский драматический театр им. Горького мы отправились, чтобы скоротать вечер. Решили: не понравится, уйдем. Ставили пьесу “Мастер и Маргарита”, зал был полон, актеры играли так, что мы сидели до конца, было интересно и захотелось перечитать книгу. Финал, аплодисменты, цветы, выходит главный режиссер Новиков, он же исполнитель роли Воланда, подзывает к себе Бегемота и говорит: “Сегодня, в день 70-го представления, я рад объявить, что актеру Флееру присвоено звание “Заслуженный артист Крыма”. Когда мы возвращались из театра, нас догнала женщина и спросила: “Вы на спектакле были? Ну, скажу я вам, смотрела этот спектакль и во Львове, и в Днепропетровске, здесь лучше всего!”

А еще — мне мама рассказывала — в Симферополе жил инженер Брунс, герой “Двенадцати стульев”. Он был приятелем Ильфа и Петрова, и писатели без спроса воспользовались его фамилией. Конечно, все знакомые задразнили “мусиком” и “гусиком”... Брунс обиделся и больше с Ильфом и Петровым не общался.

По трассе Симферополь — Ялта стоят группки детей и чем-то машут, подъезжаем ближе — это они подснежники продают.

В Алуште, в Рабочем (бывшем Профессорском) уголке, работают музеи писателей Шмелева, Сергеева-Ценского и академика архитектуры Бекетова... Скажешь спасибо экскурсоводу, а она отвечает: “Вам спасибо за то, что к нам пришли”.

В белом городе лестниц, башенок и колонн — Севастополе за два часа вечерней прогулки мы насчитали 35 военных моряков. И обнаружили кафе под названием “Полундра”. Зашли выпить чаю с лимоном, в кафе пусто, только четыре официанта сидят за столиком и играют в карты. А тут посетители пришли — полундра!

Графская пристань. Полная луна, от нее ко мне по морю тянется золотистая дорожка. Другой человек увидит дорожку, направленную именно к нему. Поставьте 10 человек — и у каждого будет своя лунная дорожка... В Херсонесе на ступеньках музея сидят, словно греческие статуэтки, два абсолютно черных желтоглазых котенка, прижавшись друг к другу. Активно идет восстановление собора Святого Владимира, работают краны. Море сине-зеленое, белые колонны, знаменитый колокол, чайки и ветер, ветер — весьма не жарко. Как вам жилось здесь зимой, древние греки? Удивило то, что в уникальном храме VI—X веков разноцветный мозаичный пол с птицами и цветами открыт небу, ветру, солнцу и всем желающим ступать на него: по-моему, это нарушение прав древней мозаики.

До Балаклавы от Севастополя идет маршрутное такси, 15 минут езды — и вы в краях, воспетых Гомером (см. “Одиссею”, десятую песнь). Возможно, мифическое племя листригонов проживало именно здесь. Поселок лежит на берегу залива, не имеющего аналогов в мире, узкого, извилистого, со всех сторон окруженного горами. Наверху — руины Генуэзской крепости Чембало XIV века, которой Адам Мицкевич посвятил сонет. Внизу — вода вровень с набережной, на которой — фонари, рыбаки, домики позапрошлого века, кофейни, а возле одной из них, называющейся “Кефало-вриси”, плакатик: “Хочешь быть здоров, как греки, заходи на чебуреки”. Кефало-вриси — это название здешнего источника и балки, в которой он протекает. А чтобы попасть к открытому морю, нужно миновать городской пляж, общество балаклавских рыболовов-любителей и пройти по тропе вдоль забора военной части. И вот — ты на воле, в диком и прекрасном хаосе. Огромные рыжие камни, внизу волны бьются о валуны, вдали мыс Айя, впереди горизонт без конца и без края... В этом городке жил Куприн, он писал в “Листригонах”: “Нигде во всей России, — а я порядочно ее изъездил по всем направлениям, — нигде я не слушал такой глубокой, полной, совершенной тишины, как в Балаклаве”. А я нигде и никогда прежде не встречала зимой цветущее миндальное дерево.

Мелкий снег падает на листву магнолий и хвою кипарисов, чуть слышный шорох сопровождает наше передвижение к морю по самой длинной в Крыму лестнице — около 800 ступенек. Они серые, старые, крутые и ведут прямо в фантастический пейзаж, описанный Марковым. Перед нами — легендарная Георгиевская скала с крестом. Первый крест, каменный, был установлен к тысячелетию монастыря, в 1891 году, в годы советской власти его сняли, а в 1991-м с вертолета установили нынешний, металлический.

Этот берег породил множество легенд: предположительно, именно у мыса Фиолент разворачивались события древнегреческого мифа про Ифигению в Тавриде. Сюда перенесла Артемида-Диана Ифигению, дочь царя Агамемнона, спасая ее от смерти на жертвеннике, и сделала жрицей в своем храме. Впрочем, на право считаться местом действия бессмертного мифа претендует несколько приморских районов Тавриды. А вот Пушкин не сомневался: “К чему холодные сомненья? Я верю: здесь был грозный храм...”

Так что же это такое — крымская зима? Радуга, ирисы, подснежники, храмы, дворцы реальные и воздушные, плюс тишина Куприна. А постоянное отсутствие горячей воды компенсируется вечным присутствием морской. В общем, все то же чудесное спасение, пусть на время. А на обратном пути, в поезде во время одной из остановок, по вагону разнесется: “Дорогие пассажиры! Останний раз предлагаю! Найкраще мороженое в Украине и странах ближнего и дальнего зарубежья”. Не чудесно, зато смешно.