Когда умирал Шопен, на лице его, как маска, застыла гримаса глубокой неудовлетворенности. Что же тревожило композитора, чья музыка звучала в то время в аристократических салонах едва ли не чаще, чем звон бокалов? Ответ на этот вопрос могут дать те, кто был у его постели в последние минуты: слуга Даниэль да прилежная ученица Клара Вик. История донесла до нас скудные, но точные сведения: Шопен переживал не за то, будут ли его исполнять, а за то, как это будут делать...

Музей Шопена в Париже хранит запись его прелюдии-фантазии, исполненной одним из учеников Клары Вик. Размноженная в многочисленных копиях, она является гордостью коллекций многих пианистов и любителей музыки. Есть эта запись и в Киеве! Не забуду, как однажды мой приятель, музыкант и меломан, пригласил меня послушать “настоящего Шопена”. Сперва я насторожился. Что еще за “настоящий Шопен”? Да, его музыка является пробным камнем для музыканта любого уровня, но невозможно забыть тех, кто, исполняя Шопена, пальцами добывал из рояля алмазы и бриллианты: здесь и глуховатая сдержанность Рихтера, и восхитительные длинноты Горовица, и порхание Рубинштейна. Розы и слезы начинающих пианистов. Плетение кружев. Дивный синтез пасторали и мелодрамы, боли и умиротворения.

Предупредив, что “переписать это уже невозможно”, приятель вставил кассету в магнитофон, и на меня понесся совершенно неожиданный Шопен: не слитный, не ладный, не изнеженный, не парящий, а сухой, трескучий, отрывистый, как изломанный ангиной голос, как декабрьский мороз. То не было “музыкой лобзаний”, душных всхлипов, шелеста листьев. Я слышал внятный и четкий драматический монолог, лишенный какой бы то ни было чувственности. Не ловкий ли это обман? Не подмена ли? Не спекулянтский ли трюк?

— Нет. Я не могу так сказать. Но можно говорить о том, что Шопен по разным причинам был неправильно воспринят. Известна его невероятная требовательность к звуку, его, так сказать, слуховая щепетильность. Тут-то как раз все соблюдается. Дело в другом... В совершенно особом, трепетном отношении композитора к сути музыки. То что я сейчас произнесу, наверняка вас удивит. Шопен считал дурным тоном сочинять музыку, которая удивляла бы, волновала, а тем более потрясала слушателя.

— Полагаю, дело здесь в самой организации этой музыки. Она создает иллюзию, что чувство и чувственность — синонимы. И музыкант при первой же возможности спешит употребить педаль. Музыка Шопена требует особого контроля. А ведь, находясь за роялем, контролировать себя зачастую труднее, чем в повседневной жизни. Важно не повысить голос, не закричать, понимаете?

— Бельш был не в восторге от рихтеровского Шопена. А мне его интерпретации нравятся. Это лишний раз доказывает, во-первых, субъективность любого подхода, а во-вторых, — то, что для музыканта слова играют третьестепенную роль. Все подобные девизы — фикция.

— Любой значительный музыкант, композитор, да и вообще художник окутан шлейфом загадок. Это уже трюизм. Вспомним Гилельса, идеи которого многим казались странными. А Гульд, мечтавший продавать кассеты с классической музыкой на бензоколонках! Чего стоят его пространные комментарии к своим пластинкам, где он в пух и прах разнес “Лунную сонату”, а первую симфонию Шостаковича объявил лучшей в творчестве композитора. Это можно счесть записками сумасшедшего, правда? Тот же Рихтер... Он постоянно прятал себя в повседневной жизни. А раскрывался в музыке. О странностях композиторов я лучше промолчу.

— Безусловно, влияет. Вы слышали, как Шопена играют немцы? Очень нетрадиционно: сухо и одновременно возвышенно, как гимн. Но там, где открывается сокровенный смысл музыки, национальность заканчивается. Тут все одинаковы. Люди, сидящие в зале филармонии, в каком-то смысле — образец равенства. Я уж не говорю о том, что любая значительная личность — наднациональна.

— Французы очень консервативный народ. Они невероятно подвержены стадному инстинкту. Недавно мы с женой пришли в кинотеатр. Там две кассы. Перед одной — огромная очередь, перед второй — никого. И оказывается, она работает. Как только мы с женой купили билеты, за нами тотчас образовалась внушительная толпа. Что же касается восприятия, то вот вам субъективное наблюдение: француз приходит на концерт классической музыки по двум причинам: либо его привлекло имя исполнителя, либо в его семье существует традиция проводить вечера в филармонии или опере. По-настоящему музыку там понимают единицы. Как, наверное, и везде.

— По молодости ревновал. Но чем старше становлюсь, тем больше понимаю, что места под солнцем хватит всем, и для того чтобы любить, уважать что-либо, не обязательно за свои принципы драться. Между прочим, понять это мне тоже помогла музыка Шопена.