Говорят, в нашем театре — явный дефицит экзотической кухни. Публику пичкают пресной лапшой, вешают склизкие макаронины ей на уши, а в качестве соуса предлагают только пикантность и скабрезность. Я и сам, случается, так думаю, грызя на премьерах пополам со слезами о бесцельно потраченном вечере заплесневелый сухарь реализма и мучаясь желудочными коликами от чересчур жирных шуток и совсем уж неудобоваримых режиссерских потуг сохранить профессиональное лицо после атрофии профессиональной совести. О заслуженных, маститых и умудренных я промолчу, потому что сострадаю. Они добились многого, а почивать не на чем: лавры измяты тщеславными и агрессивными борзописцами, прозорливо усвоившими, что нет лучше средства утвердить собственный авторитет, чем изгвоздать и истоптать чужой. Театральные семьи все чаще напоминают гостиницы или казармы; кое-где даже мягко стелят, но не пикнешь, а где относительная свобода — мало тепла, не партнеры уже, а так, постояльцы, сбежались на спектакль — и врассыпную, в заботы, рекламы, ток-шоу, эфиры, ночные клубы, в тоску и суету, шум и ярость, блеск и нищету конкретной, злой, невыдуманной жизни.

Эту жизнь можно кусать и ненавидеть, можно подобострастничать перед ней, хвалить, проклинать, мужественно принимать, но к ней надо хоть как-то относиться. Театр же, похоже, стоит перед ней навытяжку с зажмуренными глазами. Он машинально лепечет какие-то сантименты, выдавливает из себя утробные остроты, плюется якобы интеллектуальными репликами, но, сидя в зале, чувствуешь за всей этой имитацией творческого тонуса бесконечную апатию и беспросветное равнодушие. Увы, этой скорбной астенией и бесчувствием поражены, повторю, не только мэтры, но и те, кто вроде бы призван им оппонировать, бунтовать, бедокурить, разгонять академическую тину и расшевеливать сонный сценический простор.

Не разгоняют. Показательные примеры предъявлены только что на двух уважаемых киевских сценах: в Национальном театре имени Франко упрямо подающий надежды режиссер Андрей Приходько выпустил пряную фантазию Юкио Мисимы “Маркиза де Сад”, а в Театре драмы и комедии Дмитрий Лазорко, постановщик, тоже весьма обремененный радужными авансами, — ловкую мелодраму Полы Вогел “Древнейшая профессия”. На первый взгляд, спектакли очень разные: Мисима у франковцев нарочито вальяжен и глубокомысленен, пришпиленные к актрисам радиомикрофоны призваны передавать дурманящий шепот порока, а костюмы, в которые их упаковала отличная художница Полина Адамова, — служить футлярами головокружительных страстей, отточенных, как стилет, чувств и красивого душевного разложения. Не то в Театре на Левом берегу: история там излагается неприхотливая, как гигиеническая прокладка, без изысков, шершавой и тусклой прозой, актрисы добротно наяривают по простым душевным клавишам, умеренно кричат и плачут, искренне пытаясь пробудить в зрителях сочувствие к своим заблудшим и отверженным героиням — старожилам бордельного фронта, не прекращающим обслуживать свою постоянную клиентуру, несмотря на немощь и седину. В “Маркизе де Сад” явно намереваются рассуждать на отвлеченные темы, философствуют, жонглируют цитатами и знаками, вообще, следуя завету провинциального чеховского героя, “хочут свою образованность показать и всегда говорят о непонятном”. В “Древнейшей профессии” обходятся без подтекстов, а тем более без декоративных излишеств: даже сценическая среда убога, как судьба выброшенных на мусорку общества героинь.

Но, странное дело, послевкусие от спектаклей абсолютно тождественно. И этот привкус, честно говоря, отнюдь не мятный. Не то что бы тебя надули, а вдруг понимаешь, оба режиссера дурят себя, ну, и доверившихся актрис, ясное дело. А обман вот в чем: ни Лазорко, ни Приходько сказать, по сути-то, нечего. Вот и ведут они себя не галантно: ввязывают в свои сценические авантюры актрис и деликатно отступают в сторону — давайте-ка, выкарабкиваетесь. И самоотверженные, истосковавшиеся по ролям женщины, цепляясь за выступы текста, ползут. “Левобережкам” легче: они опираются на уже известные им по прошлым постановкам образы и, добавив страсти, выруливают к нейтральной банальности: лирика и любовь испаряются из жизни. Актрисы театра имени Франко в значительно более скверном положении: опыта интеллектуального театра у них нет, остается исправно принимать кукольные позы и повизгивать, как в балагане, неловко маскируя логические провалы постановщика.

Под занавес вопрос. Что хуже: пустота, рядящаяся в пышные модернистские платья или довольствующаяся скромным секонд-хэндом психологизма? Хуже обе.