А что хорошего в этом городе? Да кое-что есть… В музее Родена наблюдала изящную живую миниатюру “Дети с учителем на экскурсии”. Учитель, молодой француз, стройный, изысканный в каждом жесте (и в каждой детали одежды), подводил детей лет восьми-десяти к скульптурам и говорил очень артистично. Его передвижение по залам напоминало танец с декламацией, а дети влеклись за ним, словно кордебалет, слушали, отвечали на вопросы, задавали свои. Красиво они вошли в мою жизнь. Как витражи часовни Сент-Шапель. С витражами было так: вхожу — и краски обрушиваются светящимся водопадом со всех сторон, стремительно и звонко. Помните, у Пастернака: “Просвечивает зелень листьев, как живопись в цветном стекле... Как будто внутренность собора — простор земли, и чрез окно далекий отголосок хора мне слышать иногда дано”. А здесь, в часовне, каждый витраж — мостик в просторы земли с лесами, озерами, садами.

В Люксембургском саду гуляет легкий ветерок и поднимает в воздух желтый песок с дорожек, вьется золотистая пыльца. На газонах лежат люди, очень много людей. Зачем они лежат так долго и так близко друг от друга? Грандиозное полотно “Лежащие на траве” — олицетворение тоски всех парижских садов.

А когда по ярко-зеленой траве на Марсовом поле бежит девочка с соломенными косичками, в очках, в красном клетчатом платье, на бегу делает колесо и зовет: “Ма-ма!”, получается солнечная акварель, абсолютно беспечальная.

Пять моих парижских дней вместили шарм бульваров и шум фонтанов, стилистику зданий и метафизику мансард, меланхолию парков и алхимию музеев. Плюс воздушная прогулка на колесе обозрения у Лувра и водная — по Сене на катерке... А романа с городом не вышло. 

Вернулась — что людям говорить? Обманывать грешно, а правду — как-то неэтично. Ну в самом деле, все верят в существование города, который стоит обедни, а разрушитель веры — не мое амплуа. Страдала ужасно, пока не стали встречаться сходные отзывы других путешественников, авторитетных. Прочла недавно, что Иосиф Бродский не жаловал Париж. Найду что-то подобное или услышу от кого-нибудь — делюсь со знакомыми. Подруга смеялась: “Оля, ты до скончания веков будешь одержима навязчивой идеей — почему не понравился?”

Помню, вошла в старую церковь в Латинском квартале, а навстречу — священник. Он посмотрел на меня, и этот светлый и добрый взгляд я вижу и по сей день… Среди сокровенных воспоминаний, тех, что почти невозможно облечь в слова, храню еще один взгляд, подаренный мне в Киеве. Приехал Окуджава, и мы прошли без билетов через тройную охрану, умудрившись проскользнуть незамеченными. После концерта направилась за кулисы: поблагодарить, вручить цветы и подарить — пожалуйста, не смейтесь — доску, собственноручно разрисованную цветиками и листочками. Булат Шалвович сидел за столом, говорил с каждым. Когда подошла моя очередь, я смущаясь, вручила свое “произведение”, он взял и спросил, улыбаясь: “Почему же Вы не написали свое имя?” и ждал, пока я писала... Напомню, все происходило после многочасового концерта. Запомнилось навсегда — лучистые глаза, в которых искрилась радость видеть нас.

А вот его Париж:

Париж для того, чтоб ходить по нему,
глазеть на него, изумляться,
грозящему бездной концу своему
не верить и жить не бояться.
Он благоуханием так умащен,
таким он мне весь достается,
как будто я понят уже и прощен,
и праздновать лишь остается...

Повезло тому, кому открылась магия города. А мне — мания: обойти побольше музеев, где висят картины, “прекрасные, как деревья на закате” (Юрий Олеша).

Иду как-то по Сенному рынку, чем не музей? Красота — прялки, самовары, утюги чугунные, колокольчики, скляночки, медали, открытки серии “Красавец Киев шлет Вам привет”, вещицы прошедших столетий. А книги! Солидный том в голубом с прожилками переплете — Лидия Чарская “История моей жизни”. Открываю, там надпись чернилами: “Ученице 3 класса гимназии Лизе Ивановой за успехи в учебе и прилежное поведение. 1896 год”. И тут я призадумалась: рынок Сенной, верно? А парижские букинисты где сидят? На берегу Сены, я сама видела! Все и сошлось, меня о-сен-ило: Киев = Париж! Оба сверхценны для матушки-истории. А разве можно влюбиться в родной город? Норма — ровное, спокойное чувство, знание, что это дано тебе навсегда. Владимирская горка и Тюильри, Подол и Елисейские поля, музеи Ханенко и Орсэ, малопонятные мне Триумфальная арка и Арка дружбы народов, уличные кафе на Монмартре и кофейные отделы в гастрономах на Пушкинской и Большой Житомирской... Осознав это, обретаешь состояние, сформулированное БГ: “Мне хорошо везде”. Кстати, на БЖ и химера имеется, пойдите к дому № 8-а и посмотрите. А один знакомый отыскал параллель — улица Пилипа Орлика и аэропорт Орли.