Маэстро предстал перед залом в трех ипостасях: не только как дирижер, но и как конферансье и даже исполнитель партии экзотической “кукушки” в одноименной польке (правда, по его словам, вынужденно: заболел солист, о котором было сказано, что “его нет с нами”; у нас последние слова означают нечто более драматичное…).
Оно бы и ничего, если бы за всем этим “оживляжем” и откровенным заигрыванием с публикой не было упущено несравненно более важное: музыка самого Штрауса. В ее интерпретации Хобарт Эрл не стремился сохранить тонкую игру нюансов, задорную шаловливость и сентиментальный лиризм, искрометно-стремительный темп и воздушную легкость знаменитых вальсов и полек. Явным перебором выглядела и слишком уж буквальная материализация “Брызг шампанского” (когда на сцене появились… бутылка и бокалы, да еще с репризой-намеком, что после этого в польке “На охоте” стрелять придется не очень точно), и “ансамблевый” поклон обнявшегося в приветствии “З Новим роком!” первого ряда оркестрантов. Уж лучше бы было добиться более согласованного ансамбля оркестровых партий, скажем, духовых и струнных, без громыхания ударных.
Во всей этой тяге к какому-то клубно-эстрадному опрощению штраусовских мелодий просматривается опасная тенденция: не противостоять повсеместно и ежечасно захлестывающей нас безвкусице и беспардонной “попсе”, а наоборот — опускать симфоническое исполнительство до ее уровня.
Припомнилась к случаю забавная история. Когда в 1968 году, вскоре после советского вторжения в Чехословакию, группа киевских туристов оказалась в Вене, хозяева решили сопроводить очередной обед игрой ресторанного оркестра. Музыканты очень тонко и лирично сыграли знаменитый вальс Штрауса “На прекрасном голубом Дунае”, затем (явно для “украинского колорита”) — вариации на тему песни “Розпрягайте, хлопці, коні”. И вдруг — как бы в отместку за лязг танковых гусениц на дунайских берегах у самой австрийской границы (словаки убегали через нее едва ли не босиком)… дружно воздели выхваченные из-под пюпитров меховые шапки-кубанки и в пародийном стиле вразброд завопили: “Ма-русся, рас-тва-тгри, калина! И “Казатшок!” Мы сочувственно слушали эту музыкальную “развесистую клюкву” и было нам не до смеха…
В свое время музыку Иоганна Штрауса, в особенности его вальсы и польки, не сразу приняли избалованно-чопорные венские салоны. Но певучая душа австрийского народа безошибочно угадала в ней не Бог весть откуда взявшуюся выскочку, а законную сестру и продолжательницу симфонических традиций и “Волшебной флейты” Моцарта, и венской комической оперы, которые до сих пор “на слуху” не только у австрийцев. Именно такой хотелось бы слышать ее и в интерпретации наших современных исполнителей.
