Начнем с конца. С эпитафии на надгробной плите: “Здесь покоится прах Э.Т.А. Гофмана, родившегося в Кенигсберге в Пруссии 24 января 1776 года и скончавшегося в Берлине 25 июня 1822 года. Он одинаково замечателен был как юрист, как поэт, как музыкант, как живописец”. Что это — обычное посмертное превознесение заслуг незаурядного человека? Сожаление о нереализованных замыслах талантливого интеллектуала? Или законное признание многогранного дарования гения?
Созданный Гофманом почти двести лет назад образ механического царства, управляемого злобным Коппелиусом, ныне воспринимается почти как пророчество: роботы, киборги, трансформеры и тому подобные механические существа стали постоянными персонажами масс-культа. Медард со своим ухмыляющимся братишкой разгуливает по сюжетам; многочисленные двойники наводнили литературу и кино. И это закономерно: при отторжении “человеческого” в человеке возникает потребность в его искусственном двойнике — карнавальной маске, кукле, марионетке, подменяющей реальную личность...
Гофман — любимый писатель Достоевского: оба обожали детей и чудаков и ненавидели “приличия” и “деловых людей”; оба предпочитали природу цивилизации; оба считали, что “разум ошибается — чувство никогда”; оба в повествовании любили сопоставления трагического и страшного с мелочным и обыденным; оба верили в сны, предчувствия...
Впрочем, кажется, весь мир фантастических повестей Жан Поля, кошмаров Эдгара По, фантасмагорий Гоголя и Булгакова, мистицизма Вагнера, раздвоенности Зюскинда вырос из Гофмана. В старости Иоганн Вольфганг Гете однажды сказал: “Классическое — это здоровое, романтическое — больное”. Но ведь больное — это не только чахлое, слабое, тщедушное, изломанное, иссушенное... Это прежде всего отличное от нормы, выходящее за рамки тривиального и повседневного. Брызжущий здоровьем раздражает; больной же вызывает сочувствие. “Я болен, болен, я влюблен!” — восклицает Герман Чайковского, и это — сущая правда: любовь есть невроз. Муми-тролль из детской скандинавской сказки со своими друзьями, больными “зимней бессонницей”, сторонятся жизнерадостно-спортивного и этим безмерно раздражающего Хемуля: он мешает им познавать Одиночество.
Таков немецкий романтизм, презирающий здоровое и банальное, не переносящий бюргерской сытости. Таковы вообще романтики; часто хворые душой и телом, они тоньше, выше и чище здоровых классиков. Долгожители среди них — редкость, а вот сердечные и нервные припадки, слабая грудь, психические отклонения, головные боли, галлюцинации — почти обязательны... Не исключение и Эрнст Теодор Амадей Гофман — писатель, композитор, дирижер, художник, театральный директор, коллежский асессор, карикатурист, завсегдатай винных погребков... Чрезвычайно нервный человек, сын неуравновешенной матери, выросший под влиянием дяди-юриста — мистика и фантазера. Чистейший романтик, многогранность таланта которого поражает. Его оперу “Ундина” высоко ценил Карл Мария Вебер, отдавая ей приоритет перед своим “Фрейшюцем”. Чайковский сочинил на его сюжет волшебно-праздничный и зловеще-мистический одновременно “Щелкунчик”, пытаясь избыть свой панический страх перед мышами. Роберт Шуман пишет свою “Крейслериану”, памятуя о гофмановском герое; оперы “Сказки Гофмана” Жана Оффенбаха и “Кардильяк” Пауля Хиндемита — приношение великому романтику от опереточного француза и немца-необахианца. Игорь Стравинский говорил, что лучший способ прокомментировать музыкальное произведение — это создать новое. Мысль парадоксальная, но верная, особенно если считать мастерское литературное произведение о музыке двойником музыкального. С этой точки зрения, Гофман — великий композитор: достаточно прочесть его музыкальные (и не только!) новеллы и повести.
Один из современников Гофмана философ Фридрих Шлегель утверждал: “Духовно созерцать — значит непосредственно перенестись в другого: Я становится Ты, и таков единственный вид творчества, какой есть в сознании”. Именно так — внутреннее Я художника и есть его внутренний слух, проникновенное слышание внешнего Ты: “Музыкант, то есть такой человек, во внутреннем мире которого музыка развертывается в отчетливое ясное сознание, повсюду окружен потоком мелодии и гармонии. Когда музыкант говорит, что цвета, запахи, лучи являются ему как музыкальные звуки, а в переплетении их он видит чудесный концерт, то это — не пустой образ, не аллегория. Ведь если, по выражению проницательного физика, слышать — значит видеть изнутри, то для музыканта видение превращается в слышание изнутри, то есть в сокровеннейшее сознание музыки: музыка, вибрируя в унисон с ним, звучит для него изнутри всего, что схватывает его взгляд”.
Это — голос великого Гофмана...
