Жолдак Андрей Валерьевич, 38-летний украинский режиссер, герой колонок светской хроники, хвастун и забияка, автор шумных спектаклей и дерзких заявлений, понуро сидит, подперев ладонью тяжелую голову. Перед ним — чашка чая и диктофон. Чай принесла официантка, диктофон пододвинул я, хотя об интервью мы не договаривались. Сработала, скорее, профессиональная привычка. Клацнем кнопкой: пусть еще кто-то услышит то, что давно пора расслышать, в сотый раз повторенное, и девяносто девять предыдущих раз пассивно пропущенное мимо ушей, мимо мозгов, мимо сердца, мимо души.

Не гоношись ты, Андрей, своими достижениями. Слышали, видели, читали. И о новой версии “Идиота” в Румынии (в Киеве, что — спектаклю кирдык окончательно?); и о питерском “Тарасе Бульбе” (знаем, покажут в марте в Москве в самой престижной программе фестиваля “Золотая маска” “Russian case”); и о предложении сделать спектакль для белградского БИТЕФа после успеха и приза на этом фестивале “Трем сестрам” (театр имени Франко, сдается, уже вытряхнул этот спектакль из своего репертуара, ну, и поделом тебе, нечего глумиться над классикой, народ этого непотребства не хочет, солидные ценители тоже отплевываются, эк, как жюри “Киевской пекторали” вымарало его из числа претендентов на премию); и о приглашении на постановки в Москву, Пловдив и Софию. Все знаем, Андрюша. И, пусть не всегда искренне, рады за тебя. Дерзай, выдумывай, твори. Силы у тебя — прорва, фантазия, слава Богу, еще не угомонилась, цепкость тоже, как у леопарда — умеешь и из себя незаурядную метафору выцарапать, и чужую находку властно выкогтить (пеняют тебе за это недоброжелатели, а сами, между тем, не только что-то свое оригинальное сочинить, чужое с толком своровать не могут), и кураж все не иссякает, и фортуна к тебе благоволит. Прорвешься. Синяков набьешь, конечно, и в Москве тебя будут называть “талантливым хохлом”, как Клима, Виктюка или Петлюру (модельера и перформиста, естественно), и двери европейские придется прошибать лбом, плечами и коленями, мы же, право, не поляки или румыны какие-нибудь, которые не только гордятся своей страной и культурой, но и протежируют своим соотечественникам азартно и повсюду, и “раскручивают” их дай Боже. У нас своя музыка, свой оркестр, и своя глубокая для него яма. И сидим мы в ней по уши и беззаботно. Потому и не слышим ничего, хоть и сто первый раз талдычь одно и то же. Вот только тональность постепенно меняется: раньше, помнится, били в набат и гулкую грудную клетку, теперь волнуемся вяло и редко — через зевок, через глоток (кто коньяка, кто пива, кто чая), по инерции, словно поутру сон припоминаем, была ведь там такая яркая картинка, и фраза вроде любопытная звучала, и лицо чье-то знакомое и доброе мелькнуло, нет, исчезает, расплывается сон в серых сумерках обыденности, в которой все, как и пять, как и десять лет назад, только тусклее и пошлее.

Ну, что? “Сигареты в руках, чай на столе”. Расскажи и ты, Андрюша, о своем житье-бытье.

— Надоело выяснять отношения, корить кого-то... Мне почти сорок лет, я полон сил, в хорошей творческой форме и не боюсь делать новые шаги в театре. Но здесь, в Украине, работать невозможно. Когда я рассказываю о нашей ситуации коллегам за границей, мне не верят. Я недавно в Болгарии встретил своего однокашника Сашу Морфова, мы вместе у Анатолия Васильева в Москве учились. Несколько месяцев назад ему предложили возглавить Национальный театр имени Ивана Вазова. Я смотрел там премьеру “Декамерона”, обалденный спектакль — светлый, искрометный. В зале — сплошь молодежь. Морфов обещал, что к нему придет современная молодая публика — и своего добился. Год назад этот театр стоял, как гроб, в центре Софии. Сейчас туда даже днем зайдешь — жизнь бурлит. Прямо в театре открыли кафе, там теперь настоящий клуб для местных интеллектуалов. А прямо на служебном входе стоит огромная корзина с надписью “Для пьес, сценариев и рассказов”. Приноси — здесь ждут свежих идей. И все, между прочим, происходит мирно. Ни одного старого актера Морфов из театра не уволил, и традиционные спектакли из афиши не вычеркнул. Но обсуждаем с ним перспективы постановки, и он говорит: “Главное — острая форма. Придумывай спектакль, ни на кого не озираясь. Мы собираемся конкурировать с лучшими европейскими труппами. Надо удивлять”. Приезжаю в Киев, прихожу с новым предложением в наш Национальный театр и слышу: “Да сделай ты нормальный спектакль, без выкрутасов этих, без скандала”.

— А тебе не кажется, что такие требования вполне естественны? Морфов чувствует себя участником большого европейского карнавала. Он понимает, что судьба театров и режиссеров решается сегодня на фестивалях, где необходимо чем-то поражать. Тогда тебя запоминают, твоя продукция получает марку, ты выходишь на уровень новых контактов, с тобой начинают считаться, интересоваться тобой, уважать. У нас совершенно иная стратегия. Мы живем вдали от мирового прогресса и вполне этим удовлетворены. Гастроли, в конце концов, можно когда-нибудь организовать в рамках народной дипломатии, сотрудничества городов-побратимов или под вывеской Дней культуры. Государство поднапряжется и организует нам приятный вояж. Но европейским стандартам соответствовать при этом вовсе не обязательно и даже вредно. Потому что свою публику мы приучили к другим стандартам, вполне, кстати говоря, провинциальным. И теперь главная и единственная задача — не свернуть с этого курса. Потому что сначала ты создаешь себе зрителя, а потом он начинает диктовать тебе, что ставить и как играть. И трагизм нынешней театральной ситуации в Украине именно и состоит в том, что она всех устраивает — руководителей театров, чиновников, публику. Билеты проданы — чего же еще желать, к чему стремиться?

— Да, театр, конечно, зеркало общества, индикатор его душевных притязаний. Васильев часто повторяет мысль, что театральная форма — это показатель свободы человека. Чем она примитивнее, тем общество бестолковее и вульгарнее.

— Но где же выход?

— Лет пять назад я бы тебе, конечно, ответил, что нужно провести в театре реформу наподобие той, что сделали поляки в экономике. Действовать по принципу шоковой терапии. Расформировать театры, закрыть их на пару месяцев, объявить конкурсы, набрать новые труппы, пустить к руководству режиссеров с четкой художественной программой. Не обязательно молодых, но готовых мыслить иначе. Как в футболе. Если команда проигрывает несколько матчей подряд, то увольняют тренера. И приглашают специалиста с другой идеологией игры. Но теперь я, пожалуй, с тобой соглашусь: ничего радикальными методами сегодня уже не сделаешь. Эта система должна сама издохнуть. Ведь когда-то вата эта перепреет. Ну, пять лет все по-старому еще продержится, десять... Ведь дальше держать ее будет, по сути, некому. Ну, представь, уйдет это поколение, которое сегодня возглавляет театры, все наши старики — и все рухнет. Я не хочу их обидеть — ни Сергея Владимировича Данченко, ни Михаила Юрьевича Резниковича, ни Федора Николаевича Стригуна, но, не пуская на свои сцены много лет талантливых молодых режиссеров, они преступно и безответственно поступают по отношению к украинскому театру. Они имели успех и власть, их авторитет бесспорен, почему же им не хватило мудрости и великодушия помочь встать на ноги следующему поколению? Разве они не знают, что постижение театра приходит только с опытом постановок? И не практикующий режиссер — нонсенс. Я не о себе даже. Я-то хотя бы успел что-то поставить. Но ведь сегодняшние молодые фактически лишены такой возможности. У них нет уже не только права на ошибку, но и права на поступок. Всегда найдется отговорка: у вас нет имени, а у нас — денег. А если вдруг случится чудо, и молодому режиссеру дадут постановку, то первое, что он услышит, будет: “Только, пожалуйста, без скандала”. То есть делай, как я, только хуже меня. Тупик, беспросветность.

— Год назад ты заявлял, что хотел бы возглавить театр.

— Я и сейчас этого хочу. Пока хочу. Я представляю, как надо строить современный театр, у меня есть силы и идеи, как и куда его вести. Были такие разговоры с достаточно серьезными государственными людьми, мол, давай дадим тебе подвал — и работай. Не буду я в подвале работать. У меня перед глазами судьба моих ровесников, которые свои улиточные театры имели. Но подвальная эстетика рождает и подвальную психологию, теряешь какие-то важные навыки, измельчаешься. И тушуешься перед настоящим театральным пространством. Я, наверное, принадлежу к людям, которые поздно взрослеют. Есть такой тип людей. Я слишком долго был колючим, категоричным, ссорился по пустякам. Но я меняюсь, становлюсь терпимее, что ли. Я могу представить рядом, даже в работе, людей, которые иначе, чем я, понимают театр. Вообще, прав чеховский Тригорин: “Нечего толкаться, всем места хватит”. Я уверен, что просто нужно построить какую-то открытую систему. Честно говоря, абсолютно не надеюсь, что отношение к молодой режиссуре в наших театрах-флагманах изменится. И не верю, что нам удастся пробиться поодиночке. Легализировать новое режиссерское поколение, а значит, спасти от окончательной стагнации наш театр, могла бы, наверное, только некая открытая сцена. Что-то на манер существовавших в Москве Театральных мастерских. Нужна современная сценическая площадка, на которой молодые режиссеры могли бы осуществлять хотя бы дебютные, недорогие по бюджету проекты. Рисковать, безумствовать, доказывать свой талант или творческую несостоятельность. Там не нужна будет труппа, только идеологи, менеджеры и технический персонал.

— Идея слишком заманчива и столь же фантастична. Государство проводило равнодушным взглядом уехавших в последние годы из страны нескольких режиссеров из лучших. И их список, насколько я знаю, может скоро пополниться.

— Их нельзя винить. Для меня всегда было принципиально считаться украинским режиссером. Где бы я ни выступал, я всегда подчеркивал это. А недавно подумал: я так люблю театр, что в какой стране его делать — для меня уже безразлично.